24 октября

24 октября исполнилось бы 93 года Матвею Абрамовичу Ошеровскому.

Может быть, меня услышат. Ведь жизнь продолжается. Она будет и после меня и после нас. Очень хочется, чтобы наш путь, наш опыт, наши знания несли победы. А наши ошибки помогли новому поколению понять нас. Может быть, мы сами не все понимаем. Как Тузенбах в «Трех сестрах» накануне дуэли говорит: «Еще немного. Еще чуть-чуть, и мы узнаем, зачем мы живем, зачем мы страдаем».

 

Талантливых людей мало, но одержимых еще меньше

 Когда Ошеровский пришел к нам в редакцию, все сотрудни­ки удивлялись: 80 лет не дашь. Мы разговаривали, и среди про­чего Матвей Абрамович признался, что если бы писал книгу о своей жизни, то скорее всего разделил бы ее на четыре главы: «Детство», «Учеба», «Отдача» (как он отдавал в работе по­лученное за годы становления и учебы) и «Созерцание» — о на­стоящем времени.

Жаль, что на самом деле он не собирается написать книгу, было бы о чем. Матвей Ошеровский в свое время учился у зна­менитого Михаила Тарханова, работал у легендарных Георгия Товстоногова и Николая Акимова, ставил вместе с Иосифом Тумановым церемонии открытия и закрытия московской Олимпиады-80… О прошлом и настоящем, о тех знаменитых людях, которые для кого-то — легенды, а для него — часть жизни, мы и говорим с Мастером сегодня.

 О ГИТИСе

— Вся жизнь в одной профес­сии, в одном институте — это много или мало?

— Вы знаете, я никогда не ду­мал о своих годах и никогда спе­циально не отмечал свой день рождения, потому что всегда был занят делом. Я бы ничего не хотел изменить в своей жизни. И самое счастливое, что произошло в мо­ей судьбе, — то, что я в 1941 году, перед войной, постучался в двери Государственного института теат­рального искусства, и они для ме­ня открылись. ГИТИС стал дня меня всем. Да, да, как бы он сей­час ни назывался, для меня он всегда будет ГИТИСом.

О Михаиле Тарханове

— в последнее время стало модно отрицание прошлого и неуважительное отношение к педагогам. Я своих педагогов всегда обожал. Мне повезло, я попал на курс к самому Михаилу Тарханову. Он корифей, брат Ивана Москвина, профессор, доктор наук, блистательный ар­тист. Мое счастье в том, что он смог разглядеть во мне данные.

Я читал монолог Гарпагона из мольеровского «Скупого», и он мне поставил пятерку.

Нужно сказать, что я из про­стой семьи, у меня не было зна­менитых родителей. Моих мать и отца рано арестовали, и я только теперь открыто пишу об этом в анкете. И вот тогда, после экзаменов, сижу во дворике ГИТИСа, Тарханов ко мне подхо­дит и говорит: «Матюша, а что вы сидите такой грустный?» От­вечаю: «Потому что я пойду сей­час анкету заполнять, напишу, что я — сын врага народа, и ме­ня не примут». Он аж присвист­нул. Потом подумал, наклонил­ся к моему уху и тихо говорит: «Матюша, а ты про это не пи­ши». И я не написал и таким об­разом попал на курс.

 О старом МХАТе

— Тогда, в 1941 году, не успел я поступить, началась война. И когда немцы уже стояли под Москвой, буквально в Химках, 16—18 октября, МХАТ отправи­ли в эвакуацию, в Саратов. Вме­сте с ними отправили студентов-гитисовцев, в числе которых по­счастливилось быть и мне. Это событие во многом определило мою дальнейшую жизнь.

А школу я прошел уже в Са­ратове, во время эвакуации. Это был последний лучший период Московского художественного театра. Все оказались в Саратове в непривычных условиях. Нам дали здание детского театра, и там игрались и восстанавлива­лись спектакли. Мы были столя­рами, одевальшиками, пожар­ными. Я видел 80 раз «Три сест­ры». И в каком составе! «Анну Каренину», «Кремлевские ку­ранты», «Вишневый сад», «На дне». Эти артисты не знали, что они были моими учителями. Па­радокс заключается в том, что учитель не может сказать: вот мой ученик. Только сам человек может определить, кто его учи­тель. И я всегда чувствовал свою ответственность. Среда форми­рует характер. Вероятно, без та­ких педагогов я не выдержал бы всех испытаний, которые были у меня в жизни.

Ошеровский

24 октября исполнилось бы 93 года Матвею Ошеровскому

Об Ольге Книппер-Чеховой

— Разве я могу забыть свой дипломный спектакль? Это был 1945 год. Я играю Треплева в «Чайке», за окном гремят салю­ты Победы, а в зале смотрит спектакль Ольга Леонардовна Книппер-Чехова. У меня дип­лом подписан ею. Разве это не путевка в жизнь?

Как я мог тогда играть, зная, что в зале Книппер-Чехова? Ей уже было много лет, но она была прелестна, женственна, молода, на высоких каблуках, в шикар­ном крепдешиновом платье, бла­гоухающая,    жизнерадостная.

Позже она была у нас на выпуск­ном вечере, перетанцевала всех девчонок… После этого вечера у меня с ней началась многолетняя дружба. Я тогда подошел к ней и спросил: «Ну как?» Она говорит: «Очень хорошо. Ты так проник­новенно играл, был таким трога­тельным, но в наше время таких молодых людей не было, ты ка­ким-то комсомольцем бегаешь». И все-таки она мне поставила «пять» по мастерству актера.

 О режиссуре

— А как же вы стали режис­сером?

— Еще в конце второго курса Михаил Михайлович беседовал с каждым из студентов: как про­шла учеба, каковы планы? И вдруг мне он говорит: «Тебе, Ма­тюша, надо идти на режиссер­ский факультет. У тебя организа­ционные способности. Я репе­тирую, а ты мне все время что-то на ухо подсказываешь. Тебе быть актером мало. Тебе нужен свой путь в искусстве». На этом разго­вор окончился.

И вечером я дежурил у его до­ма. Мы дружили с его сыном — Ваней Тархановым (сейчас про­фессор школы-студии МХАТ) и он привел меня домой, где ^ упросил Михаила Михайлович; поговорить более подробно. Он рассказал, что Василий Григорь­евич Сахновский — крупнейший режиссер Художественного теат­ра — набирает курс и он, Тарханов, порекомендует меня. Так я заканчивая актерский факультет стал заниматься режиссурой.

— Вы все время говорите ( драматическом театре, о МХА Те. Но вы же много лет проработали в музыкальном театре…

— Кедров меня порекомендо­вал к Георгию Товстоногову, в Ленинград. И Товстоногов взял меня в театр режиссером. Это был еще не БДТ, а Театр Ленин­ского комсомола. Это были за­мечательные годы работы. Но потом начался период борьбы с космополитизмом, и я вынуж­ден был уйти в театр Николая Акимова и оттуда вскоре тоже. Это был очень трудный период, и мне предложили работать в те­атре музыкальной комедии. Я боялся, что буду в музыкальном театре дилетантом. Мне при­шлось изучать музыкальную гра­моту, клавиры, партитуры.

 Об Олимпиаде

— Вы ведь еще работали вме­сте с Иосифом Тумановым на Олимпиаде-80. Как это было?

— С легендарным Иосифом Тумановым меня тоже познако­мил ГИТИС. Когда он был глав­ным режиссером на Олимпиаде, я помогал ему. Было очень тяжело: каждая строчка сценария по не­скольку раз пересматривалась со­ветскими властями. Сколько за­претили, сколько не вошло! Хуан Антонио Самаранч тогда был по­слом Испании в Москве и шефом протокола Олимпиады. Больше всего он боялся, что Олимпиада в Москве превратится в место для пропаганды. Он все лично прове­рял. И его опасения постоянно подвергались. Так, Брежнев за­явил, что он не будет произносить всего три фразы о том, что как ру­ководитель страны, он объявляет игры открытыми. Он заявил, что речь произнесет И Самаранч ска­зал, что в этом случае он остано­вит Олимпийские игры. В итоге Брежневу напечатали огромными буквами размером с ладонь пре­словутые фразы, и он был лакони­чен как никогда.

На закрытии мы хотели ис­пользовать знаменитый цирко­вой номер с летающим Промете­ем. Для него требовалось пога­сить свет, и гореть должны были только фонари. Гришин запре­тил гасить свет, мол, в темноте может случиться покушение на генсека. Туманов возразил, мол, позвольте, на всех Олимпиадах бывали короли, и ничего не бы­ло. «Подумаешь, — сказал Гри­шин, — ну убьют английскую королеву, так это будет трагедия Англии, а если убьют Брежнева, будет крушение всего мира».

Когда прочли в сценарии, что Мишка должен улетать, то нас вызвали к Гришину и спросили; «Какой дурак это придумал, что­бы Мишка летел? Разве медведи летают?» А другой начальник сказал: «Как это восьмиметро­вый Мишка полетит? А если он столкнется с самолетом?»

Но что творилось в зале, вы помните? Мишка улетел и сам возле университета опустился. А потом Мишку демонстрировали на ВДНХ. Потом воздух вышел, и Мишку съели крысы. Такой уникальный медведь должен бы где-то в музее находиться…

 О настоящем

— А как вы ощущаете себя в наши дни?

— Черпаю силы в театре «Ге­ликон-опера». У его руководите­ля Дмитрия Бертмана, которого я не мог не пригласить в ГИ­ТИС, и он теперь вместе со мной руководитель курса. Я сча­стлив, что вызвал интерес у него, и он меня привлек к работе над спектаклем «Леди Макбет Мценского уезда».

Сейчас в Екатеринбурге со­стоится конференция по музы­кальному театру И я получил ту­да приглашение…

Я ставил мюзиклы и спектак­ли в Театре киноактера. Делал по­становки в Болгарии, в Грузии. Но в последние годы жена не пу­скает надолго уезжать из Москвы.

Несколько лет назад ставил спектакль в Тюмени. Обнаружи­лось, что один из тамошних жи­телей написал музыку нацио­нального гимна США. Меня пригласили поставить спектакль по этому сюжету, и губернатор Тюмени выделил на него боль­шие деньги. 15 тысяч долларов, полученные за этот спектакль, я положил в Мост-банк, где они сгорели.

ИЗВЕСТИЯ  ВСПОМНИМ

20 октября 2000 года

Сусанна АЛЬПЕРИНА

 

  • Facebook
  • VKontakte
  • Twitter
  • LinkedIn
  • Blogger
  • Google Plus

Теги: ,

Оставить комментарий