Композитор Маноцков

Несколько ссылок…

В России покажут оперу по самой кровавой пьесе Шекспира

Мировая премьера оперы «Титий Безупречный» Александра Маноцкова, основанная на пьесе украинского драматурга, лауреата премии «Антибукер» Михаила Курочкина, пройдет в апреле 2015 года в Камерном музыкальном театре имени Покровского в Москве, сообщают РИА Новости. Ставить спектакль будет известный драматический режиссер Владимир Мирзоев, он же написал либретто к опере.

Как пишет агентство, Курочкин сочинил пьесу по самой ранней и самой кровавой шекпировской трагедии «Тит Андроник». «Опера сохранит некоторую брутальность пьесы Шекспира, цитаты, имена персонажей, но в целом от раннего литературного источника будет далека. Я использовал двойную интерпретацию — Курочкина и Мирзоева, но акценты расставил по-другому», — пояснил «Ленте.ру» автор оперы Александр Маноцков.

По его словам, музыкальная основа оперы будет «разреженной», непривычной для российского слушателя. В постановке встретятся действующие лица, которых автор назвал «ансаблевыми», к примеру, персонаж Сгусток, партия которого будет исполняться тремя голосами. Маноцков отмечает, что по его идее спектакль должен представлять собой «оперу в опере» — по аналогии с классическим «театром в театре»… читать на Lenta.ru

«Нужно перестать думать о слушателе как об идиоте»

Александр Маноцков — о плотине между композиторами и обществом, которая грозит прорваться не где-нибудь, а в России

…Нужно перестать думать о слушателе как об идиоте. Нам вообще надо научиться разговаривать друг с другом одинаково. С незнакомцем, наступившим на ногу в метро, с начальником, с подчиненным. Это признак свободы. Если ты предполагаешь в другом человеке способность тебя понять, значит, ты ставишь его не ниже себя. А если ты идешь на упрощение ради публики, ты принимаешь ее за собрание дураков. И это совсем не демократично. Искусство, которое не приспосабливается, — вот демократичное искусство. Искусство, которое делает «мыло» для идиотов, — это снобизм… читать на izvestia.ru

Ярослав Тимофеев

«Любое искусство, которое честно на уровне художника — обречено оказаться голосом своей страны.»

Есть такой широко распространённый образ композитора — как в этом известном фильме про Штрауса, когда он едет в коляске по залитой солнцем местности, и время от времени к нему «стекает» вдохновение. Понятно, что могут прийти неожиданные идеи, и на этот случай ты таскаешь с собой бумажку, на которую записываешь. Но нужна какая-то  «рутина». Написание музыки — это, в сущности, строительство очень большого здания. Этим нельзя заниматься от случая к случаю или какими-то порывами, ты должен посвящать этому какое-то время. И, как любой человек такого рода, ты выстраиваешь себе ремесленное и временное пространство, где ты работаешь. И с годами это входит в привычку. Есть такое интересное свойство музыки, что когда ты её сочиняешь, ты сочиняешь не только сочинение, но и то, как ты её будешь сочинять — в отношении языка, конструкций.

Я, на самом деле, не очень привередливый человек. Есть много музыкантов, композиторов, которые могут писать только в определённых условиях. У меня есть один знакомый композитор, который, например, должен сидеть в маленькой комнате, чтобы ему было там тесно. И эта теснота рождает нужное ему сопротивление, чтобы что-то делать. Такое, знаете, «сопротивление земли плугу».
Но, тем не менее, какое-то время я стараюсь уделять работе специально. Это рано утром, впрочем, до ночи тоже засиживаюсь. Но я не могу похвастаться такой железной «рутиной», как, скажем, была у Петра Ильича Чайковского, который с утра просыпался, удалялся в кабинет, и попробуй-ка его потревожь… читать на openmindedpeople

«Улыбка, а внутри — ужас»: поэты и филологи слушают песни на стихи обэриутов

Контекст 28 мая 2014

В связи с выходом альбома Александра Маноцкова «Волна» решила осмыслить феномен последних лет, когда музыканты стали петь тексты Хармса и Введенского, — и попросила отслушать и оценить опыты разных авторов нескольких людей, хорошо разбирающихся в поэзии. Вынести плейлист до конца смогли не все.

…У Маноцкова — кокетливая извивающаяся музыка, протяжное пугающе-веселое выпевание, какое-то кабаре, причем не высшего сорта. Это, кажется, брехтовско-курт-вайлевский прием, по крайней мере, его имитация. Мог бы быть забавный эксперимент, но… читать на Волне

Александр Маноцков: «Вирусную песню можно написать и “с холодным носом”»

Автор ораторий и опер о том, почему он решил запеть рок-песни на стихи Хармса, а также о казачьем пении, клубе «Тамтам» и о том, как сочинить «Чито-грито»

текст: Денис Бояринов

— Когда вы стали вокалистом?

— Я, собственно, до сих пор не вокалист — я довольно скромно оцениваю свои возможности в этой области. То, что на пластинке «Пели» я пою, — это странное перекрещивание нескольких вещей. Фамилия моя — казачья. В моей семье знали, что мы происходим из казаков, причем из казаков довольно известных: предки мои упоминаются в эпических песнях — они успели наследить в истории. Но я долго от этого открещивался, хотя с самой юности занимался и интересовался русским фольклором. Я специально не занимался ничем казачьим, потому что мне не хотелось в это все попадать. Бывает так, что что-то свое, близкое тебя немножко страшит. Я это не так представлял, как оно есть на самом деле. Мое восприятие было, наверное, похоже на широко распространенное в среде московской и питерской интеллигенции мнение, что никаких казаков нет, все это только лампасы и ряженые. Когда я все-таки поехал в экспедицию в верховья Дона, оказалось, что исконные казаки существуют, а мужская певческая традиция живет и здравствует. Она меня на какое-то время, когда я этим близко занимался, всосала, и вдруг оказалось, что это, собственно, мое и есть. читать на Colta.ru

 

Александр Маноцков: «Композитор — это не толерантная профессия»

Музыкальный куратор «Платформы» о битве композитора с самим собой

текст: Екатерина Бирюкова

Произведение должно само создавать свой контекст. И с ним бороться. Вот если оно его само создает — о’кей, все lege artis. А если оно работает как плакат — я теряю интерес. Ну пойди тогда лучше и займись свержением власти. И я, кстати, охотно в таких вещах принимаю участие, я совсем не аполитичный человек. Но искусство сильнее, чем это. Искусство, даже если берет что-то сегодняшнее, всегда говорит о вневременном. Любая форма — она про рождение и смерть. Любое произведение искусства заведомо трагично. Вот если в нем есть этот катарсис, эта трагедия, то оно может проживать этой своей формой абсолютно любое содержание. читать на Colta.ru

«Я оперирую временами и пространством»

…Я думал, что будут два-три скучающих человека, будут хмыкать и выходить, ну и, может, пара интересующихся музыкантов. Оказалось, что там был непрекращающийся многочасовой вал людей, который заходили туда и останавливались, роняя плечами экспонаты. В какой-то момент люди сели на пол и стали слушать все от начала и до конца. Причем меня поразил человек в абибасовском костюме, крепкий, в расстегнутой на груди куртке, суровый, серьезный такой парень. Он сел тоже на пол, и с настороженным выражением лица, время от времени, поворачивая голову, реагировал по-своему на очень медленно происходящие изменения. И прослушал все от начала до конца. Что подтверждает мое убеждение, что не нужно никакими особыми культурными качествами обладать, чтобы слушать что угодно…

читать на ART-1

 

Теги: , , , ,

Трекбэк с Вашего сайта.

Оставить комментарий

Это интересно?


  • xolstomer-1

    Холстомер. Сын Мужика I - го, правнук Барса I - го, потомок знаменитого Сметанки, ставшего родоначальником орловской рысистой породы. Имел пегую масть и исключительную резвость. В связи с селекцией лошадей по серой масти, был выбракован из племенного состава, кастрирован и продан с завода графа Орлова. Благодаря Шишкину, который в ночь перед кастарцией Холстомера привёл к нему свою кобылу, оставил после себя одного жеребёнка - Старого Атласного - родоначальника собственной линии и предка родоначальников собственных линий: Пройды, Вармика, Барчука, Ветрка и Удалого Кролика. Герой одноименной повести Льва Толстого почти в точности описавшего его жизненный путь.

    Старый и больной мерин Холстомер (это прозвище, имя коня было Мужик первый) рассказывает другим лошадям в табуне свою историю. Он был породистым жеребцом, однако имел дефект породы — пежины (белые пятна). С самого детства из-за окраса Холстомер считался лошадью «второго сорта», хотя был очень быстр. Однажды он влюбился в кобылу; после этого конюхи кастрировали Холстомера, он стал мерином. Его подарили конюшему, позже владелец, испугавшийся того, что его конь был быстрее графского, продал Холстомера барышнику, потом он много раз сменил владельца. Больше всего Холстомер рассказывал об офицере Никите Серпуховском. Холстомер восторженно о нём говорил, хотя именно Серпуховской покалечил коня, загнав его, когда спешил за бросившей того любовницей. Позже Серпуховской появится в гостях у последнего хозяина Холстомера, уже опустившись и промотав своё состояние. Повесть завершается описанием смерти Холстомера и последовавшей много лет спустя смерти Серпуховского. Толстой противопоставляет забитого коновалом в овраге коня, который честно служил своим хозяевам и даже после смерти которого его шкура и мясо кому-то пригодились, и помпезные похороны Серпуховского, который при жизни был всем только в тягость.

    В толстовской «истории лошади» уже с экспозиционных характеристик Холстомер прорисовывается как герой-мыслитель («выражение его было серьезно и задумчиво»), в оттенках эмоциональных восприятий которого запечатлено течение природной, человеческой жизни – как, например, в его проницательных рассуждениях о поведении старика табунщика: «Ведь только и храбриться ему одному, пока его никто не видит». Развитость телесных инстинктов, обуславливающая многомерность чувствования физического мира («моча копыта и щетку ног, всунул храп в воду и стал сосать воду сквозь свои прорванные губы»), сочетается с потаенной внутренней жизнью, мыслительной работой Холстомера, что выражается на уровне авторских портретных и психологических характеристик: «строго терпеливое, глубокомысленное и страдальческое… выраженье лица», «Бог знает, о чем думал старик мерин…».

    xolstomer-2

    Детализация собирательного образа лошадиного мира и места в нем Холстомера в качестве «постороннего», «всегдашнего мученика и шута этой счастливой молодежи» в экспозиционной части произведения делает очевидной укорененность общественного неравенства даже в «лошадиной» среде, рельефно прочерчивает извечные социальные, психофизические антиномии бытия: «Он был стар, они были молоды, он был худ, они были сыты, он был скучен, они были веселы».

  • Slashchov

    Прибыл генерал Слащев. После нашего последнего свидания, он еще более осунулся и обрюзг. Его фантастический костюм, громкий нервный смех и беспорядочный отрывистый разговор производили тягостное впечатление. Я выразил ему восхищение перед выполненной им трудной задачей по удержанию Крыма и высказал уверенность, что под защитой его войск, я буду иметь возможность привести армию в порядок и наладить тыл. Затем я ознакомил его с последними решениями военного совета. Генерал Слащев ответил, что с решением совета он полностью согласен и просил верить, что его части выполнят свой долг. Он имел основание ожидать в ближайшие дни наступления противника. Я вкратце ознакомил его с намечаемой операцией по овладению выходами из Крыма. Затем генерал Слащев затронул вопросы общего характера. Он считал необходимым в ближайшие же дни широко оповестить войска и население о взглядах нового Главнокомандующего на вопросы внутренней и внешней политики.
    Врангель П.Н. Записки. Ноябрь 1920 г.

    Много пролито крови... много тяжких ошибок совершено. Неизмеримо велика моя историческая вина перед рабоче-крестьянской Россией. Это знаю, очень знаю. Понимаю и вижу ясно. Но если в годину тяжких испытаний снова придется рабочему государству вынуть меч, - я клянусь, что пойду в первых рядах и кровью своей докажу, что мои новые мысли и взгляды и вера в победу рабочего класса - не игрушка, а твердое, глубокое убеждение.
    Слащёв Яков Александрович (1885-1929)

    Генерал Слащев, бывший полновластный властитель Крыма, с переходом ставки в Феодосию, оставался во главе своего корпуса. Генерал Шиллинг был отчислен в распоряжение Главнокомандующего. Хороший строевой офицер, генерал Слащев, имея сборные случайные войска, отлично справлялся со своей задачей. С горстью людей, среди общего развала, он отстоял Крым. Однако, полная, вне всякого контроля, самостоятельность, сознание безнаказанности окончательно вскружили ему голову. Неуравновешенный от природы, слабохарактерный, легко поддающийся самой низкопробной лести, плохо разбирающийся в людях, к тому же подверженный болезненному пристрастию к наркотикам и вину, он в атмосфере общего развала окончательно запутался. Не довольствуясь уже ролью строевого начальника, он стремился влиять на общую политическую работу, засыпал ставку всевозможными проектами и предположениями, одно другого сумбурнее, настаивал на смене целого ряда других начальников, требовал привлечения к работе казавшихся ему выдающимися лиц.
    Врангель П.Н. Записки. Ноябрь 1920 г.

    Это был высокий молодой человек с бритым болезненным лицом, редеющими белобрысыми волосами и нервной улыбкой, открывающей ряд не совсем чистых зубов. Он все время как-то странно дергался, сидя, постоянно менял положения, и, стоя, как-то развинченно вихлялся на поджарых ногах. Не знаю, было ли это последствием ранений или потребления кокаина. Костюм у него был удивительный - военный, но как будто собственного изобретения: красные штаны, светло-голубая куртка гусарского покроя. Все ярко и кричаще безвкусно. В его жестикуляции и в интонациях речи чувствовались деланность и позерство.
    Князь В. А. Оболенский 1924 г.


     

    Слащов-вешатель, Слащов-палач: этими черными штемпелями припечатала его имя история... Перед "подвигами" его, видимо, бледнеют зверства Кутепова, Шатилова, да и самого Врангеля - всех сподвижников Слащова по крымской борьбе.

    Дмитрий Фурманов (1891-1926)



  • Герман Юкавский - Хлудов "Бег" М.Булгаков


    Житель Киева, Булгаков, несомненно, обладал знанием основ польской фонетики. Западнославянские языки звучали в семье Булгаковых: по свидетельству сестры писателя, Надежды Афанасьевны Булгаковой, ими владел отец писателя — Афанасий Иванович Булгаков. Фамилия Хлудов, конечно, не имеет никакого отношения к польскому языку. Но в ней слышится явственная, хотя и ложная, «польская нотка»: chlod — «хлуд» — по-польски: холод (в переносном значении — холодность). И здесь вступает в свои права ассоциативность мышления: в «Беге» вокруг Хлудова складывается какая-то своя особая «холодная» атмосфера; не случайно В. В. Гудкова, писавшая о пьесе, обратила внимание на «холод, лёд» и оцепенелую «застылость Хлудова». Это ощущение создаёт и фон, на котором перед зрителем впервые предстаёт Хлудов — промёрзшая железнодорожная станция с оледеневшими окнами, холодным светом голубых электрических фонарей, — и внешний вид генерала: его неестественная бледность, зябкая принуждённость его позы — он сидит «съёжившись», — и варежки у него на руках. Конечно, в Крыму «случился зверский мороз», но Хлудов зябнет не от мороза.
    «Он болен чем-то, этот человек», — пишет Булгаков, имея в виду болезнь не физического порядка. Внутренний озноб героя — это горячечный и одинокий холод его личности, это холодные, во многом рассудочные страсти, которые сжигают его.
    Подчеркнём, что фамилия Хлудов звучит жёстко, как хлопок, как удар кнута. Это тоже важно для характеристики нервозного, бескомпромиссного, решительного человека, у которого поступки неотделимы от мнений и мыслей. Нельзя исключить, что в фамилии Хлудова скрывается отсылка к ещё одному «кающемуся» герою русской литературы — Нехлюдову из романа JI. Н. Толстого «Воскресение». Впрочем, у зрителя 1920-х годов эта фамилия могла вызывать и внелитературные ассоциации.
    Но не один лишь фонетический ракурс важен при объяснении фамилии Хлудова. Здесь мы должны вернуться к вопросу о том, откуда писатель мог взять эту фамилию. Это уже вопрос биографии автора. Для начала обратим внимание на следующий факт: во время написания «Бега» — в августе 1927 года — Булгаков переезжает на новую квартиру, в дом № 35-а по улице Большой Пироговской в Москве.14 Совсем неподалёку, в доме № 19, и доныне размещается клиника детских болезней Московской медицинской академии им. И. М. Сеченова. Но в том-то и дело, что старое её название — детская клиническая больница имени М. А. Хлудова!15 Эта фамилия до революции была широко известна в России, а особенно в Москве: в XIX в. московский купеческий род Хлудовых владел крупными ткацкими фабриками. Купцы Хлудовы были в числе московских меценатов, а самым крупным благотворительным учреждением, созданным ими, и стала Хлудовская больница. Безусловно, Булгакову в любом случае — как врачу — было известно название этой больницы и фамилия купца-мецената.
    Уже в XIX в. появился в связи с этой семьёй термин «хлудовщина». Дочь П. М. Третьякова писала: «Много было самодуров в нашей Белокаменной, но самыми знаменитыми из них, понаслышке, были Мамонтовы и Хлудовы. Даже была специальная терминология: "мамонтовщина” и "хлудовщина”». Более того, писатель Я. В. Абрамов (1858-1906) назвал одну из своих повестей «Хлудовщина».