Игра на грани «температуры кипения»

Тверская,13  №51 16-22 декабря 1999г.

 Голос этого артиста знаком поклонникам оперного искусства из Франции и Италии, голландии и германии, Аргентины и Бразилии, Испании и Японии, и, разумеется, из нашей страны. В свои 29 лет он – один из ведущих артистов Московского Государственного Академического камерного музыкального театра п\р Б.А.Покровского. И если все его роли искушенный зритель знает довольно неплохо, то по поводу личности самого актера явно теряется в догадках. Вопреки известности в узких оперных кругах ни газетных, ни журнальных статей об этом артисте еще нигде не было опубликовано.  «Тверская,13» решила ликвидировать это досадное недоразумение и первой представить читателям  Германа Юкавского.

На первый взгляд, складывается впечатление, что в информационном вакууме, царящем вокруг него, Герман повинен сам. Поскольку не стремится сыграть роль рубахи-парня, интерес­ного всем и вся, скорее наоборот, по­стоянно отделяет себя от «остального мира» и старается нырнуть куда-нибудь на глубину, чтобы не достали. В теат­ре этому способствуют яркие огни рам­пы, разделяющие пространство на зал и сцену, в реальной жизни — тониро­ванные очки, которые, с одной сторо­ны, необходимы, поскольку позволяют четко разглядеть собеседника, а с дру­гой, напротив, воздвигают между го­ворящими непреодолимый барьер. По собственному признанию артиста, от «глубинного» общения он уходит впол­не сознательно. Однако в нашем слу­чае очки были безнадежно забыты в гримерке, поэтому разговор получил­ся достаточно откровенный.

Рыцарь печального романса

В Колонном зале Дома союзов завершился финальный тур III Всероссийского открытого конкурса молодых исполнителей русского романса «Романсиада-99».

 Лана ВЕТРОВА

Жюри, в состав которого вошли Нами Брегвадзе и Алла Баянова, Владимир Зельдин и Валентина Пономарева, Николай Сличенко и Борис Штоколов, Валерий Барынин и Леонид Серебренников, назвало имена восьми лауреатов. Победителем стал 29-летний москвич Герман ЮКАВСКИЙ, ведущий солист Камерного музыкального театра Б. А. Покровского.

 Герман, расскажи, как ты встретился с романсом?

Все началось с песен у костра на слетах КСП. Потом пришло увлечение «белогвардейщиной». Может, просто хотелось как-то отличаться от других и не сливаться с многочисленными «солнышками лесными». Некоторые авторские песни, на мой взгляд, излишне романтизированы, мне же хотелось чего-то другого — «золотую середину» отыскать, что ли. Вот и запел «Господ офицеров», которые казались более актуальными, чем «Милая моя», соответствовали   взгляду   на жизнь и при этом слегка отдавали диссидентством.,

Как ты попал на «Романсиаду»?

Случайно. На конкурсный тур пришел совершенно простуженный, с температурой. К тому же, как выяснилось, для выступления приготовил «типичное не то» — классические романсы Рахманинова и Чайковского. В последний момент — сам не знаю, почему— прихватил с со­бой гитару. Именно она и приго­дилась — спел под нее «Уйди, совсем уйди». А вот романс «Ка­призная, упрямая», который и принес победу во втором туре, исполнять под гитару не захотел — аккомпанемент бедноват. По­этому спел его под музыкальное сопровождение замечательного пианиста Александра Панова.

Ты вышел на сцену боль­ной и несчастный, спел то, что не хотел петь, и покорил жюри? Признаюсь, на моей памяти в «Романсиаде» тако­го еще не было, чтобы все именитые судьи одновремен­но поставили конкурсанту вы­сший балл.

В моем возрасте петь «я старше вас, дитя мое» — смеш­но. И я ужасно стеснялся этой ситуации.

Почему твой репертуар выдержан в грустных и лири­ческих тонах?

Наверное, потому, что я сам грустный и лирический, эта­кий Рыцарь Печального Образа. Вообще свое романсовое твор­чество я охарактеризовал бы словами известного романса — «молчи, грусть, молчи». Быть может, это немодно, но с другой стороны, и радоваться особен­но нечему. Во всяком случае я не придерживаюсь убеждения, что наша жизнь прекрасна и удивительна, и вообще чужд этой фальшивой эйфории.

Бывает, что тебя «цепля­ет» какой-то романс, и ты по­ешь его только потому, что в жизни уже испытывал нечто похожее?

Конечно, себя примеряешь на романс или романс на себя. Здесь не должно быть искусст­венно созданных рамок, ты сам себе и режиссер, и исполни­тель. Как чувствуешь, так и ра­ботаешь.

Это интересно?


  • xolstomer-1

    Холстомер. Сын Мужика I - го, правнук Барса I - го, потомок знаменитого Сметанки, ставшего родоначальником орловской рысистой породы. Имел пегую масть и исключительную резвость. В связи с селекцией лошадей по серой масти, был выбракован из племенного состава, кастрирован и продан с завода графа Орлова. Благодаря Шишкину, который в ночь перед кастарцией Холстомера привёл к нему свою кобылу, оставил после себя одного жеребёнка - Старого Атласного - родоначальника собственной линии и предка родоначальников собственных линий: Пройды, Вармика, Барчука, Ветрка и Удалого Кролика. Герой одноименной повести Льва Толстого почти в точности описавшего его жизненный путь.

    Старый и больной мерин Холстомер (это прозвище, имя коня было Мужик первый) рассказывает другим лошадям в табуне свою историю. Он был породистым жеребцом, однако имел дефект породы — пежины (белые пятна). С самого детства из-за окраса Холстомер считался лошадью «второго сорта», хотя был очень быстр. Однажды он влюбился в кобылу; после этого конюхи кастрировали Холстомера, он стал мерином. Его подарили конюшему, позже владелец, испугавшийся того, что его конь был быстрее графского, продал Холстомера барышнику, потом он много раз сменил владельца. Больше всего Холстомер рассказывал об офицере Никите Серпуховском. Холстомер восторженно о нём говорил, хотя именно Серпуховской покалечил коня, загнав его, когда спешил за бросившей того любовницей. Позже Серпуховской появится в гостях у последнего хозяина Холстомера, уже опустившись и промотав своё состояние. Повесть завершается описанием смерти Холстомера и последовавшей много лет спустя смерти Серпуховского. Толстой противопоставляет забитого коновалом в овраге коня, который честно служил своим хозяевам и даже после смерти которого его шкура и мясо кому-то пригодились, и помпезные похороны Серпуховского, который при жизни был всем только в тягость.

    В толстовской «истории лошади» уже с экспозиционных характеристик Холстомер прорисовывается как герой-мыслитель («выражение его было серьезно и задумчиво»), в оттенках эмоциональных восприятий которого запечатлено течение природной, человеческой жизни – как, например, в его проницательных рассуждениях о поведении старика табунщика: «Ведь только и храбриться ему одному, пока его никто не видит». Развитость телесных инстинктов, обуславливающая многомерность чувствования физического мира («моча копыта и щетку ног, всунул храп в воду и стал сосать воду сквозь свои прорванные губы»), сочетается с потаенной внутренней жизнью, мыслительной работой Холстомера, что выражается на уровне авторских портретных и психологических характеристик: «строго терпеливое, глубокомысленное и страдальческое… выраженье лица», «Бог знает, о чем думал старик мерин…».

    xolstomer-2

    Детализация собирательного образа лошадиного мира и места в нем Холстомера в качестве «постороннего», «всегдашнего мученика и шута этой счастливой молодежи» в экспозиционной части произведения делает очевидной укорененность общественного неравенства даже в «лошадиной» среде, рельефно прочерчивает извечные социальные, психофизические антиномии бытия: «Он был стар, они были молоды, он был худ, они были сыты, он был скучен, они были веселы».

  • Slashchov

    Прибыл генерал Слащев. После нашего последнего свидания, он еще более осунулся и обрюзг. Его фантастический костюм, громкий нервный смех и беспорядочный отрывистый разговор производили тягостное впечатление. Я выразил ему восхищение перед выполненной им трудной задачей по удержанию Крыма и высказал уверенность, что под защитой его войск, я буду иметь возможность привести армию в порядок и наладить тыл. Затем я ознакомил его с последними решениями военного совета. Генерал Слащев ответил, что с решением совета он полностью согласен и просил верить, что его части выполнят свой долг. Он имел основание ожидать в ближайшие дни наступления противника. Я вкратце ознакомил его с намечаемой операцией по овладению выходами из Крыма. Затем генерал Слащев затронул вопросы общего характера. Он считал необходимым в ближайшие же дни широко оповестить войска и население о взглядах нового Главнокомандующего на вопросы внутренней и внешней политики.
    Врангель П.Н. Записки. Ноябрь 1920 г.

    Много пролито крови... много тяжких ошибок совершено. Неизмеримо велика моя историческая вина перед рабоче-крестьянской Россией. Это знаю, очень знаю. Понимаю и вижу ясно. Но если в годину тяжких испытаний снова придется рабочему государству вынуть меч, - я клянусь, что пойду в первых рядах и кровью своей докажу, что мои новые мысли и взгляды и вера в победу рабочего класса - не игрушка, а твердое, глубокое убеждение.
    Слащёв Яков Александрович (1885-1929)

    Генерал Слащев, бывший полновластный властитель Крыма, с переходом ставки в Феодосию, оставался во главе своего корпуса. Генерал Шиллинг был отчислен в распоряжение Главнокомандующего. Хороший строевой офицер, генерал Слащев, имея сборные случайные войска, отлично справлялся со своей задачей. С горстью людей, среди общего развала, он отстоял Крым. Однако, полная, вне всякого контроля, самостоятельность, сознание безнаказанности окончательно вскружили ему голову. Неуравновешенный от природы, слабохарактерный, легко поддающийся самой низкопробной лести, плохо разбирающийся в людях, к тому же подверженный болезненному пристрастию к наркотикам и вину, он в атмосфере общего развала окончательно запутался. Не довольствуясь уже ролью строевого начальника, он стремился влиять на общую политическую работу, засыпал ставку всевозможными проектами и предположениями, одно другого сумбурнее, настаивал на смене целого ряда других начальников, требовал привлечения к работе казавшихся ему выдающимися лиц.
    Врангель П.Н. Записки. Ноябрь 1920 г.

    Это был высокий молодой человек с бритым болезненным лицом, редеющими белобрысыми волосами и нервной улыбкой, открывающей ряд не совсем чистых зубов. Он все время как-то странно дергался, сидя, постоянно менял положения, и, стоя, как-то развинченно вихлялся на поджарых ногах. Не знаю, было ли это последствием ранений или потребления кокаина. Костюм у него был удивительный - военный, но как будто собственного изобретения: красные штаны, светло-голубая куртка гусарского покроя. Все ярко и кричаще безвкусно. В его жестикуляции и в интонациях речи чувствовались деланность и позерство.
    Князь В. А. Оболенский 1924 г.


     

    Слащов-вешатель, Слащов-палач: этими черными штемпелями припечатала его имя история... Перед "подвигами" его, видимо, бледнеют зверства Кутепова, Шатилова, да и самого Врангеля - всех сподвижников Слащова по крымской борьбе.

    Дмитрий Фурманов (1891-1926)



  • Герман Юкавский - Хлудов "Бег" М.Булгаков


    Житель Киева, Булгаков, несомненно, обладал знанием основ польской фонетики. Западнославянские языки звучали в семье Булгаковых: по свидетельству сестры писателя, Надежды Афанасьевны Булгаковой, ими владел отец писателя — Афанасий Иванович Булгаков. Фамилия Хлудов, конечно, не имеет никакого отношения к польскому языку. Но в ней слышится явственная, хотя и ложная, «польская нотка»: chlod — «хлуд» — по-польски: холод (в переносном значении — холодность). И здесь вступает в свои права ассоциативность мышления: в «Беге» вокруг Хлудова складывается какая-то своя особая «холодная» атмосфера; не случайно В. В. Гудкова, писавшая о пьесе, обратила внимание на «холод, лёд» и оцепенелую «застылость Хлудова». Это ощущение создаёт и фон, на котором перед зрителем впервые предстаёт Хлудов — промёрзшая железнодорожная станция с оледеневшими окнами, холодным светом голубых электрических фонарей, — и внешний вид генерала: его неестественная бледность, зябкая принуждённость его позы — он сидит «съёжившись», — и варежки у него на руках. Конечно, в Крыму «случился зверский мороз», но Хлудов зябнет не от мороза.
    «Он болен чем-то, этот человек», — пишет Булгаков, имея в виду болезнь не физического порядка. Внутренний озноб героя — это горячечный и одинокий холод его личности, это холодные, во многом рассудочные страсти, которые сжигают его.
    Подчеркнём, что фамилия Хлудов звучит жёстко, как хлопок, как удар кнута. Это тоже важно для характеристики нервозного, бескомпромиссного, решительного человека, у которого поступки неотделимы от мнений и мыслей. Нельзя исключить, что в фамилии Хлудова скрывается отсылка к ещё одному «кающемуся» герою русской литературы — Нехлюдову из романа JI. Н. Толстого «Воскресение». Впрочем, у зрителя 1920-х годов эта фамилия могла вызывать и внелитературные ассоциации.
    Но не один лишь фонетический ракурс важен при объяснении фамилии Хлудова. Здесь мы должны вернуться к вопросу о том, откуда писатель мог взять эту фамилию. Это уже вопрос биографии автора. Для начала обратим внимание на следующий факт: во время написания «Бега» — в августе 1927 года — Булгаков переезжает на новую квартиру, в дом № 35-а по улице Большой Пироговской в Москве.14 Совсем неподалёку, в доме № 19, и доныне размещается клиника детских болезней Московской медицинской академии им. И. М. Сеченова. Но в том-то и дело, что старое её название — детская клиническая больница имени М. А. Хлудова!15 Эта фамилия до революции была широко известна в России, а особенно в Москве: в XIX в. московский купеческий род Хлудовых владел крупными ткацкими фабриками. Купцы Хлудовы были в числе московских меценатов, а самым крупным благотворительным учреждением, созданным ими, и стала Хлудовская больница. Безусловно, Булгакову в любом случае — как врачу — было известно название этой больницы и фамилия купца-мецената.
    Уже в XIX в. появился в связи с этой семьёй термин «хлудовщина». Дочь П. М. Третьякова писала: «Много было самодуров в нашей Белокаменной, но самыми знаменитыми из них, понаслышке, были Мамонтовы и Хлудовы. Даже была специальная терминология: "мамонтовщина” и "хлудовщина”». Более того, писатель Я. В. Абрамов (1858-1906) назвал одну из своих повестей «Хлудовщина».