Герман Юкавский: «Ловлю кайф на сцене!»

Оперный певец, как ни крути, — профессия редкая. Для меня вообще большая загадка, как человек может взять и захотеть стать оперным певцом, особенно парень. У солиста Камерного музыкального театра под руководством Бориса Покровского, очень симпатичного обладателя красивого бас-баритона и незаурядного актерского таланта Германа Юкавского своя история восхождения на Олимп…


 

 —  Герман, как же ваш роман с оперой начинался!

—  Петь под гитару начал лет в 15. Пели.тогда во дворе — Высоцко­го, Розенбаума, бардов, дворовые песни. Потом увлекся походами, па­латками, кострами. И естественным образом попал в Клуб самодеятель­ной песни. Ездил на слеты и вообще стал более серьезно относиться к исполнению. Чтобы выделиться, на­чал петь не «каэспэшный» реперту­ар. Сначала это были «белогвардейские» стилизованные песни. Они тогда «крутились» вме­сте с блатными. Потом пошли эмиг­рантские песни, старинные и город­ские романсы. В общем, я пошел по своей дорожке.

  А кто вами руководил!

— Никто. Просто был определен­ный круг общения. Мне захотелось выделиться, играя роль этакого бла­городного героя. Тогда, в середи­не 80-х, это было модно, еще по­пахивало некоторым диссидент­ством. И голос у меня, определил­ся, запел более или менее прилич­но. Дворовый стиль к этому репер­туару не подходил. А насчет актер­ского или вокального будущего у меня и мыслей никаких не было. Я из семьи медиков, и медицина меня все же больше привлекала.

Подошел срок идти в армию, и я морально был к этому готов. Моя мама, как и любая мать, желала всеми правдами и неправдами меня от службы уберечь. И одной из «не­правд» было то, что она за руку привела меня в Гнесинское учили­ще на отделение музкомедии. По­шел туда, с чем был, — со своим ре­пертуаром, с гитарой. Попал на курс к Матвею Абрамовичу Ошеровскому. К концу учебы прорезался не­плохой академический голос, и я за­горелся поступать в консерваторию. Но… провалился. И вот иду расстро­енный домой и встречаю своих ребят из училища, которые шли на экзамен в ГИТИС поступать, опять же на курс Ошеровского. Начали меня уговари­вать: мол, поехали с нами, Матвей Абрамыч будет рад. Поехал и таким образом попал в ГИТИС. Матвей Аб­рамович заблудшую овцу встретил и пригрел. По вокалу я попал к знаме­нитому ныне басу Большого театра Владимиру Маторину. Он тогда толь­ко начинал преподавать. Горжусь, что я первый его ученик. Все пять лет оту­чился, даже в аспирантуру у него по­ступил.

А как к Покровскому попали!

— Ну, планы-то у меня были гран­диозные. Большой театр — только пер­вая ступень, а потом — весь мир хо­тел завоевать. Но судьба опять же распорядилась по-другому. Еще ког­да я учился на третьем, кажется, кур­се, в институте заговорили, что в ка­мерном театре у Покровского лучший спектакль «Дон Жуан» лишается двух главных исполнителей — Дон Жу­ана и Лепорелло. Нужны люди.

А чем тогда был для вас этот театр!

— Ничем. Мало того, категори­чески не нравился. Как, впрочем, и многие другие театры в Москве. Я тогда бредил американским мюзик­лом, и были кое-какие идеи создать на основе нашего курса что-то вро­де театра. Но сам же Ошеровский сказал, чтоб я шел к Покровскому, и даже составил протекцию. Маторин тоже: надо идти к такому вели­кому мастеру, лучшего и быть не может. Наберешься опыта работы с оркестром, с партнерами. В ГИТИСе же хорошей базы нет. В об­щем, Борис Александрович взял меня в театр На зарплату, и я стал получать роли. С тех пор уже шесть сезонов работаю в этом театре.

Выходит, вы везунчик!

— Да нет. Не могу сказать, что я в полном восторге от того, чем зани­маюсь. Недавно сидел в компании с одним «братком», который так вы­сказался по поводу артистов: «Был однажды в театре. А теперь не могу туда ходить. Такой бардак в стране, а они поют. Чему радуются-то?». Дей­ствительно, чему мы радуемся? Лич­но я балдею от самого процесса. На самом деле только кумиры публики имеют и славу, и баснословные гоно­рары, мы же, простые смертные, просто получаем удовольствие от са­мой сцены. Других стимулов у меня, например, нет.

Поначалу без особого энту­зиазма шли в этот театр. А теперь как вам здесь работается, вы ведь заняты практически во всех луч­ших спектаклях Покровского!

— Когда пришел в театр, я его, честно говоря, побаивался, он здо­рово «давил» авторитетом. Кстати, меня сразу назначили на возрастную роль Звездинцева в опере Холминова «Плоды просвещения», а ар­тисты в.два с половиной раза стар­ше меня играли героев.

Это ведь театр особый, здесь звезд не культивируют. Сегодня вы Дон Жуан, а завтра в хоре поете

— Меня это не удивляло, я у Ошеровского хорошую школу про­шел, ломки не было.

А что это за принцип такой! Борис Александрович боится, что­бы его артисты звездной болез­нью не заболели!

— В основе, думаю, это. У нас  режиссерский театр, и никаких звезд быть не должно. Сейчас немного рамки раздвигаются, иногда на это смотрят даже положительно, а раньше попробуй куда-нибудь про­слушайся. В лучшем случае — дол­гая неприязнь, в худшем — выпрова­живали из театра. Мы, конечно, что-то пытаемся делать на стороне.

Конечно, всетаки это не совсем нормальнобыть букваль­но крепостными в театре!

— Крепостным актер не должен быть. Я за жесткое руководство, железную дисциплину, но при этом нужно давать и творческую свободу певцу. Да и существовать только на нашу зарплату попросту невозмож­но. Когда нет в кармане пачки сига­рет, это искусство иногда вообще хочется послать куда подальше. Бы­вает такое депрессивное состояние. У меня был случай (правда, еще ког­да учился): пел на Красной площади -нужны были деньги позарез. Как толь­ко народ к Спасской башне поближе собирался куранты слушать, так я и врубался — «О-чи че-рр-ные». Там аку­стика хорошая. Недельку поработал и заработал деньжат. Милиция уво­дила, но я был упорный тогда.

А такие вещи помогают по­бедить неуверенность в себе!

— Еще как! Когда я первый раз вышел на сцену еще в училище, от страха было состояние, которое я не знаю, с чем сравнить. Умирал физически — подкашивались ноги, все ходило ходуном, голос дрожал, горло высохло, глаза слезились. Как это побороть? Зато потом наступа­ет момент, когда ты ловишь кайф на сцене! Заходишься от счастья!

В театре у вас какое амплуа!

— Сам Покровский хотел бы, наверное, чтобы мы играли в одном амплуа, но получается по-другому. Мне поначалу в новой постановке «Свадьбы Фигаро» Моцарта дали роль графа. Вроде бы она мне по всему подходит, но не по голосу: он у меня низкий, поэтому мне чаще дают возрастные, характерные роли, как, например, в одном из моих любимых спектаклей — «Сорочинской ярмарке». Правда, Фигаро, которого, возможно, все же спою в премьерном спектакле, считаю, моя роль. По правде, хотелось бы петь больше, и в разном репертуа­ре. Верди, увы, у нас не ставят…

Всетаки есть какаято не­удовлетворенность!

— Честно говоря, есть. Мне трудно самому что-то искать для себя. Характер такой, не умею су­етиться. Например, на «Романсиа-ду» совершенно случайно попал…

И заняли первое место. Между прочим, я, как и многие, там впервые услышали ваше имя. Как вы замечательно романсы поете! Ваш жанр.

— Люблю это дело. В театре мне порой душно, не хватает чего-то. Вот был у нас потрясающий спек­такль «Ростовское действо», в ко­тором я имел счастье участвовать. Там хор а капелла пел на древне­русский манер. Зрители ломились на него, но теперь он стал легендой, ушел из репертуара. Еще гениаль­ный спектакль, особенно по режис­суре, где я тоже участвую — «Нос» Шостаковича. Очень интересный спектакль «Жизнь с идиотом» Шнит­ке. Не могу ничего сказать про дру­гие. Меньше нравятся. Сейчас ста­вим спектакли по заказу западных импресарио, то есть те, которые мы повезем туда на гастроли. К счастью, это всегда первоклассные опе­ры. Хотя и трудновато бывает, осо­бенно, когда за неделю надо объе­хать несколько европейских стран, давая спектакли каждый день.

Зато по миру поездили!

— Вот это действительно здоро­во. Был везде, даже в Чили. Кстати, в Сантьяго великолепный оперный театр. Но, в основном, из-за напря­женного гастрольного графика за рубежом мало что видишь.

А какие оперы любите!

— В которых наиболее ярко мо­жешь показать свои возможности, причем в синтезе — как певец и актер. В институте мы ставили «Порги и Бесс» Гершвина. Потрясающая опера! Мало таких произведений, от которых и плачешь, и восхищаешься музыкой. Была у нас даже идея после диплома перенести ее в театр. Но не сложи­лось. «Мефистофель» Бойто очень нравится. Хотелось бы спеть, само са­мой, главную партию. А вообще в те­атре сейчас такие грандиозные пла­ны — дай Бог все осуществить.

Ирина Шведова

Московская правда, 24 февраля 2001 года

Теги: , ,

Комментарии (1)

  • ольга островская

    |

    Уважаемый Герман, были сегодня на изумительных Черевичках.. Вы — украшение этого спектакля! Видели Вас во многих спектаклях, по-моему, у нас так никто в опере не играет. Благодаря Вам оперный спектакль дышит, движется, живет. вы очень талантливый человек и высочайший профессионал. Спасибо за удовольствие, которое Вы нам доставили,

    ответить

Оставить комментарий

Это интересно?


  • xolstomer-1

    Холстомер. Сын Мужика I - го, правнук Барса I - го, потомок знаменитого Сметанки, ставшего родоначальником орловской рысистой породы. Имел пегую масть и исключительную резвость. В связи с селекцией лошадей по серой масти, был выбракован из племенного состава, кастрирован и продан с завода графа Орлова. Благодаря Шишкину, который в ночь перед кастарцией Холстомера привёл к нему свою кобылу, оставил после себя одного жеребёнка - Старого Атласного - родоначальника собственной линии и предка родоначальников собственных линий: Пройды, Вармика, Барчука, Ветрка и Удалого Кролика. Герой одноименной повести Льва Толстого почти в точности описавшего его жизненный путь.

    Старый и больной мерин Холстомер (это прозвище, имя коня было Мужик первый) рассказывает другим лошадям в табуне свою историю. Он был породистым жеребцом, однако имел дефект породы — пежины (белые пятна). С самого детства из-за окраса Холстомер считался лошадью «второго сорта», хотя был очень быстр. Однажды он влюбился в кобылу; после этого конюхи кастрировали Холстомера, он стал мерином. Его подарили конюшему, позже владелец, испугавшийся того, что его конь был быстрее графского, продал Холстомера барышнику, потом он много раз сменил владельца. Больше всего Холстомер рассказывал об офицере Никите Серпуховском. Холстомер восторженно о нём говорил, хотя именно Серпуховской покалечил коня, загнав его, когда спешил за бросившей того любовницей. Позже Серпуховской появится в гостях у последнего хозяина Холстомера, уже опустившись и промотав своё состояние. Повесть завершается описанием смерти Холстомера и последовавшей много лет спустя смерти Серпуховского. Толстой противопоставляет забитого коновалом в овраге коня, который честно служил своим хозяевам и даже после смерти которого его шкура и мясо кому-то пригодились, и помпезные похороны Серпуховского, который при жизни был всем только в тягость.

    В толстовской «истории лошади» уже с экспозиционных характеристик Холстомер прорисовывается как герой-мыслитель («выражение его было серьезно и задумчиво»), в оттенках эмоциональных восприятий которого запечатлено течение природной, человеческой жизни – как, например, в его проницательных рассуждениях о поведении старика табунщика: «Ведь только и храбриться ему одному, пока его никто не видит». Развитость телесных инстинктов, обуславливающая многомерность чувствования физического мира («моча копыта и щетку ног, всунул храп в воду и стал сосать воду сквозь свои прорванные губы»), сочетается с потаенной внутренней жизнью, мыслительной работой Холстомера, что выражается на уровне авторских портретных и психологических характеристик: «строго терпеливое, глубокомысленное и страдальческое… выраженье лица», «Бог знает, о чем думал старик мерин…».

    xolstomer-2

    Детализация собирательного образа лошадиного мира и места в нем Холстомера в качестве «постороннего», «всегдашнего мученика и шута этой счастливой молодежи» в экспозиционной части произведения делает очевидной укорененность общественного неравенства даже в «лошадиной» среде, рельефно прочерчивает извечные социальные, психофизические антиномии бытия: «Он был стар, они были молоды, он был худ, они были сыты, он был скучен, они были веселы».

  • Slashchov

    Прибыл генерал Слащев. После нашего последнего свидания, он еще более осунулся и обрюзг. Его фантастический костюм, громкий нервный смех и беспорядочный отрывистый разговор производили тягостное впечатление. Я выразил ему восхищение перед выполненной им трудной задачей по удержанию Крыма и высказал уверенность, что под защитой его войск, я буду иметь возможность привести армию в порядок и наладить тыл. Затем я ознакомил его с последними решениями военного совета. Генерал Слащев ответил, что с решением совета он полностью согласен и просил верить, что его части выполнят свой долг. Он имел основание ожидать в ближайшие дни наступления противника. Я вкратце ознакомил его с намечаемой операцией по овладению выходами из Крыма. Затем генерал Слащев затронул вопросы общего характера. Он считал необходимым в ближайшие же дни широко оповестить войска и население о взглядах нового Главнокомандующего на вопросы внутренней и внешней политики.
    Врангель П.Н. Записки. Ноябрь 1920 г.

    Много пролито крови... много тяжких ошибок совершено. Неизмеримо велика моя историческая вина перед рабоче-крестьянской Россией. Это знаю, очень знаю. Понимаю и вижу ясно. Но если в годину тяжких испытаний снова придется рабочему государству вынуть меч, - я клянусь, что пойду в первых рядах и кровью своей докажу, что мои новые мысли и взгляды и вера в победу рабочего класса - не игрушка, а твердое, глубокое убеждение.
    Слащёв Яков Александрович (1885-1929)

    Генерал Слащев, бывший полновластный властитель Крыма, с переходом ставки в Феодосию, оставался во главе своего корпуса. Генерал Шиллинг был отчислен в распоряжение Главнокомандующего. Хороший строевой офицер, генерал Слащев, имея сборные случайные войска, отлично справлялся со своей задачей. С горстью людей, среди общего развала, он отстоял Крым. Однако, полная, вне всякого контроля, самостоятельность, сознание безнаказанности окончательно вскружили ему голову. Неуравновешенный от природы, слабохарактерный, легко поддающийся самой низкопробной лести, плохо разбирающийся в людях, к тому же подверженный болезненному пристрастию к наркотикам и вину, он в атмосфере общего развала окончательно запутался. Не довольствуясь уже ролью строевого начальника, он стремился влиять на общую политическую работу, засыпал ставку всевозможными проектами и предположениями, одно другого сумбурнее, настаивал на смене целого ряда других начальников, требовал привлечения к работе казавшихся ему выдающимися лиц.
    Врангель П.Н. Записки. Ноябрь 1920 г.

    Это был высокий молодой человек с бритым болезненным лицом, редеющими белобрысыми волосами и нервной улыбкой, открывающей ряд не совсем чистых зубов. Он все время как-то странно дергался, сидя, постоянно менял положения, и, стоя, как-то развинченно вихлялся на поджарых ногах. Не знаю, было ли это последствием ранений или потребления кокаина. Костюм у него был удивительный - военный, но как будто собственного изобретения: красные штаны, светло-голубая куртка гусарского покроя. Все ярко и кричаще безвкусно. В его жестикуляции и в интонациях речи чувствовались деланность и позерство.
    Князь В. А. Оболенский 1924 г.


     

    Слащов-вешатель, Слащов-палач: этими черными штемпелями припечатала его имя история... Перед "подвигами" его, видимо, бледнеют зверства Кутепова, Шатилова, да и самого Врангеля - всех сподвижников Слащова по крымской борьбе.

    Дмитрий Фурманов (1891-1926)



  • Герман Юкавский - Хлудов "Бег" М.Булгаков


    Житель Киева, Булгаков, несомненно, обладал знанием основ польской фонетики. Западнославянские языки звучали в семье Булгаковых: по свидетельству сестры писателя, Надежды Афанасьевны Булгаковой, ими владел отец писателя — Афанасий Иванович Булгаков. Фамилия Хлудов, конечно, не имеет никакого отношения к польскому языку. Но в ней слышится явственная, хотя и ложная, «польская нотка»: chlod — «хлуд» — по-польски: холод (в переносном значении — холодность). И здесь вступает в свои права ассоциативность мышления: в «Беге» вокруг Хлудова складывается какая-то своя особая «холодная» атмосфера; не случайно В. В. Гудкова, писавшая о пьесе, обратила внимание на «холод, лёд» и оцепенелую «застылость Хлудова». Это ощущение создаёт и фон, на котором перед зрителем впервые предстаёт Хлудов — промёрзшая железнодорожная станция с оледеневшими окнами, холодным светом голубых электрических фонарей, — и внешний вид генерала: его неестественная бледность, зябкая принуждённость его позы — он сидит «съёжившись», — и варежки у него на руках. Конечно, в Крыму «случился зверский мороз», но Хлудов зябнет не от мороза.
    «Он болен чем-то, этот человек», — пишет Булгаков, имея в виду болезнь не физического порядка. Внутренний озноб героя — это горячечный и одинокий холод его личности, это холодные, во многом рассудочные страсти, которые сжигают его.
    Подчеркнём, что фамилия Хлудов звучит жёстко, как хлопок, как удар кнута. Это тоже важно для характеристики нервозного, бескомпромиссного, решительного человека, у которого поступки неотделимы от мнений и мыслей. Нельзя исключить, что в фамилии Хлудова скрывается отсылка к ещё одному «кающемуся» герою русской литературы — Нехлюдову из романа JI. Н. Толстого «Воскресение». Впрочем, у зрителя 1920-х годов эта фамилия могла вызывать и внелитературные ассоциации.
    Но не один лишь фонетический ракурс важен при объяснении фамилии Хлудова. Здесь мы должны вернуться к вопросу о том, откуда писатель мог взять эту фамилию. Это уже вопрос биографии автора. Для начала обратим внимание на следующий факт: во время написания «Бега» — в августе 1927 года — Булгаков переезжает на новую квартиру, в дом № 35-а по улице Большой Пироговской в Москве.14 Совсем неподалёку, в доме № 19, и доныне размещается клиника детских болезней Московской медицинской академии им. И. М. Сеченова. Но в том-то и дело, что старое её название — детская клиническая больница имени М. А. Хлудова!15 Эта фамилия до революции была широко известна в России, а особенно в Москве: в XIX в. московский купеческий род Хлудовых владел крупными ткацкими фабриками. Купцы Хлудовы были в числе московских меценатов, а самым крупным благотворительным учреждением, созданным ими, и стала Хлудовская больница. Безусловно, Булгакову в любом случае — как врачу — было известно название этой больницы и фамилия купца-мецената.
    Уже в XIX в. появился в связи с этой семьёй термин «хлудовщина». Дочь П. М. Третьякова писала: «Много было самодуров в нашей Белокаменной, но самыми знаменитыми из них, понаслышке, были Мамонтовы и Хлудовы. Даже была специальная терминология: "мамонтовщина” и "хлудовщина”». Более того, писатель Я. В. Абрамов (1858-1906) назвал одну из своих повестей «Хлудовщина».