Учитель и друг

Исполнилось 95 лет со дня рождения известного театрального режиссера, актёра,профессора ГИТИс, Народного артиста России и Украины…

М.А.Ошеровский

М.А.Ошеровский

 Матвей ОШЕРОВСКИЙ: «Неужели все это было со мной?..»

Страстной бульвар, 10 3-63/2003

Матвей Абрамович Ошеровский — известный режиссер музыкального театра и педагог. Узнав о том, что у него хранятся уникальные фотографии легендарных артистов МХАТа, сделанные им самим в военные годы, мы уговорили его поделиться этими снимками с нашими читателями и рассказать историю каждого из них. Все фотографии публикуются впервые.

 

Матвей Ошеровский в нижнем ряду в центре

Осенью 1941 года фашистские войска подошли к Москве и остановились в районе Химок. 1618 октября были самыми критическими днями. Московскому Художественному театру был предоставлен многовагонный состав, чтобы вывезти его коллектив в тыл, в Саратов. Для студентов и педагогов ГИТИса в этом составе выделили два или три вагона. Так я, недавний абитуриент ГИТИса, оказался рядом с прославленными мастерами Художественного театра. В Саратове МХАТу нужно было начинать новую жизнь в здании Детского театра на улице Вольского, 83. Студенты поступили на работу в театр: были столярами, грузчиками, костюмерами, бутафорами… На этой фотографии — студенты, рабочие сцены вместе с руководителями художественно-постановочной частью Готтихом, Лопатиным, Горюновым, Юркиным и Калининым. Некоторые из них тогда отрастили бороды и дали обет сбрить их только в день победы. В Саратове мы прежде всего сшили уменьшенную копию занавеса с чайкой, изготовили обтянутые синим бархатом ширмы для «Анны Карениной» и березы для «Трех сестер». А дальше делали все, что было нужно в театре: мы были верными поклонниками звездных артистов и всего МХАТа. Иногда даже выходили на сцену: в одном из эпизодов спектакля «Кремлевские куранты», который восстанавливала М.О.Кнебель, мы маршировали в строю красноармейцев и во все горло пели: «Смело, товарищи, в ногу!..» Я был старшим рабочим сцены правой стороны. Именно с правой стороны были веревки, которыми открывался и закрывался занавес. Во МХАТе это был «пост №1»: во время спектакля ни одного рабочего на сцене не должно было быть, и только я все время стоял на занавесе, чтобы быстро его закрыть, если что-нибудь случится. У каждого спектакля, акта и картины была специальная партитура, установленная режиссерами, — их пришлось выучить наизусть. Моим «начальником» был Василий Васильевич Глебов, ассистент, ведущий спектакль, удивительный был человек. Он учил меня правильно открывать и закрывать занавес. Это была целая наука. Скажем, спектакль «Три сестры», сцена пожара. Набат. Глебов мне объяснял: «Занавес должен открываться сначала медленно-медленно, потом быстрее, быстрее — и распахни». Он шел, садился в зал, и мы это отрабатывали.

Потом — поклоны. Тогда ведь в протоколе фиксировали: занавес открывался двенадцать раз, овация продолжалась сколько-то. «И вот, — объяснял Глебов, — когда ты уже чувствуешь, что аплодисменты заканчиваются и занавес открывать не надо, ты пройди вдоль занавеса и слегка пошевели его рукой, чтобы зрители видели: артисты еще не разошлись. И опять начнутся аплодисменты». У Глебова был старенький фотоаппарат «ФЭД», с которым он никогда не расставался. Иногда он давал его и мне, и я тоже снимал, снимал… Потом Глебов где-то проявлял пленку и печатал. Благодаря ему я владею настоящим богатством фотографиями артистов МХАТа, некоторые из которых с памятными надписями.

 

И.М.МОСКВИН

Москвин

Москвин — Царь Федор

 

 

На одном из спектаклей «Царь Федор Иоаннович» в антракте я набрался смелости и попросил у Ивана Михайловича Москвина сфотографировать его в костюме и гриме Царя Федора. Он согласился: «Тем более что я, наверно, играю последние спектакли», ему было почти 60 лет. Он встал к стене и совершенно преобразился. Я снял один кадр и хотел уйти, но Москвин меня остановил: «А если я снимусь так?» — и принял новую позу. — «А теперь так?» — И я с радостью сфотографировал его несколько раз. Мне эти снимки очень дороги. Ведь я видел Москвина в роли Федора, а с этого начинался МХАТ!

 

 

 

А.К.ТАРАСОВА

Adobe Photoshop PDF

А.Тарасова

Поскольку в Саратове учебного процесса не было, со всеми вопросами я часто обращался к Алле Константиновне Тарасовой. И она мне, как настоящий педагог, давала первые уроки системы Станиславского, объясняла суть актерской профессии. Однажды на спектакле «Три сестры» я стоял на своем посту у занавеса, буквально на расстоянии вытянутой руки от актеров. Шла сцена «Пожар». Алла Константиновна в роли Маши лежала на диване и ожидала «позывные» Вершинина «трам-там», чтобы ответить своим «трам там». Я, держась за веревку занавеса, зачарованно смотрел на сцену. И вдруг зевнул — сказалась усталость. И тут же услышал шепот Аллы Константиновны: «Матюша… Спокойной ночи…» Я был поражен: как же так? Она же в образе! Значит, никакого образа нет, и актеры притворяются? Я был ужасно разочарован.

А эта фотография сделана на одном из творческих вечеров МХАТа в Саратовской Консерватории. Костюмы в Саратов приехали не сразу, и артисты выступали в своих. «Дни Турбиных» тогда были под запретом, но в концертах играли сцены из спектакля. Алла Константиновна с Массальским играли сцену Елены с Шервинским. Елена мыла посуду. Шервинский за ней ухаживал и говорил: «Вы такая женщина… Ваш муж вас бросил, он негодяй… а я вас буду любить, на руках носить…» Это тогда сексом не называлось, но они так играли, и он так ее хотел, что я сходил с ума. Она говорила: «Да что вы, не целуйте мне руки, я же мою посуду…» Он доводил ее до белого каления устоять было невозможно. И она падала к нему в объятья: «А ах… Да пропади все пропадом!..» Что со мной было! Их поцелуй я не забуду никогда. Я, тогда безусый мальчишка, умирал от зависти к Массальскому.

Однажды я рассказал Алле Константиновне об этих своих ощущениях и попросил подписать фотографию. Она написала: «Милому Матвею Ошеровскому. В память нашей работы вместе в Саратове. Сейчас мы встречаемся с вами за кулисами, желаю вам работать с нами на сцене. Народная артистка СССР Тарасова».

Я спросил: «Зачем вы написали «народная»? Все это и так знают». Но Алла Константиновна вздохнула: «Как скоро об этом забудут…»

 

Adobe Photoshop PDF

 

А.К.ТАРАСОВА и И.М.МОСКВИН

 

Эту фотографию я сделал тогда же, на концерте. В то саратовское время Москвин и Тарасова были вместе и, судя по снимку, счастливы… А спустя много лет я показал Алле Константиновне эту фотографию. Они, тогда как раз расходились с Иваном Михайловичем, и она меня умоляла: «Отдайте, я порву!» Когда Москвин умер и была панихида, я сидел в бельэтаже. И вдруг услышал, как сзади кто-то всхлипывает. Обернулся — стоит Алла Константиновна с громадным букетом красных цветов. Идут похороны, все стоят вокруг гроба, а она туда не пошла: «Матюша, пойдите положите цветы на грудь Ивану Михайловичу». Когда я вернулся, она меня поцеловала, разрыдалась и ушла.

Как говорили сами мхатовцы, в Саратове у них был новый период творчества. Война, тревога за родных и близких, оставшихся в Москве или ушедших на фронт, трудности эвакуации освободили их от суеты привычной жизни, и все свои силы артисты направляли на творчество. Каждый спектакль они играли, как последний в их жизни, — талантливо и вдохновенно. А для нас, студентов, это бьиа практическая школа и мастерства, и режиссуры, и просто школа человеческая.

А.Н.ГРИБОВ

На этой фотографии — Грибов в роли Чебутыкина, спектакль «Три сестры». До сих пор я не могу без волнения вспоминать такой эпизод. Ирина спрашивала у Чебутыкина: «Вы любили мою мать?» Он отвечал мгновенно, почти радостно: «Очень!» Ирина (осторожно): «А она вас?» Чебутыкин (после паузы, холодно, зло, враждебно): «Ну, этого я уже не помню…»  И после паузы ерничал: «Тарарабумбия, сижу на тумбе я.…»  а глаза были полны тоской и слезами. Я у него спросил: «Алексей Николаевич, почему вы так меняете интонацию?» И Грибов мне терпеливо объяснял:

«В первом случае я говорю о своем празднике души. Да! Я ее любил! И не делаю из этого секрета. А во втором… Она же была замужем. Как же я мог порочить женщину? Она эту тайну унесла с собой…» Вот такая была школа.

balogurov

В.Белокуров

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

В.В.БЕЛОКУРОВ

Удивительный человек! Чкалов, которого он сыграл, был героем моего поколения. Белокуров дружил со всеми: с коллегами, студентами, «рабочими и крестьянами» и даже случайными знакомыми. Однажды я возвращался домой очень поздно и вдруг у моста, что у Белорусского вокзала, у будки регулировщика увидел, что прямо на асфальте разложена газета, «сервированная» водкой и закуской, а вокруг нее о чем-то горячо спорят Белокуров, Соломон Михоэлс и режиссер МХАТа Платон Лесли. А радом мирно спит напоенный ими милиционер с гербовой фуражкой на животе и с жезлом в руке! И я у них стал пятым!..

Как-то Белокурова возмутил очередной мой легкомысленный поступок — кстати, в его стиле. И он подписал мне свою фотографию так: «Ничто не терпит поверхностного отношения. Помни!»

livanov

 

 

 

 

 

Б.Н.ЛИВАНОВ

 

Соленого-Ливанова я боялся и очень жалел, когда он уходил по березовой аллее на дуэль с Тузенбахом. А когда он снимал дрожащей рукой фуражку, я сентиментально плакал.

Ливанов придумал для Соленого хромающую походку. Однажды мы курили в антракте в театральном дворике, и к нам подошел хромающий Борис Николаевич. И я у него спросил: «Вы подкладываете в сапог пробку, чтобы все время хромать?» Ливанов возмутился: «Что?! Какой каблук?! А ну иди сюда, снимай сапог!» Я стал снимать с него сапог. — «Наоборот! Задом повернись!» — Я повернулся спиной, и он мне как дал под зад! Я отлетел вместе с сапогом.  «Ну, где пробка? Я за день до спектакля хожу, как Соленый! Все домашние от меня прячутся!» Потом я сфотографировал его в роли Соленого, и он мне подписал: «Матвею Ошеровскому на память о Соленом (Три Сестры)»

 

Н.П.ХМЕЛЕВ

 

xmelevКак-то Хмелев, который во время пребывания МХАТа в Саратове был его художественным руководителем, собирался ехать в Тбилиси для встречи с Немировичем-Данченко — он в составе «золотого фонда» еще раньше был эвакуирован туда. Как же я удивился, когда Николай Павлович обратился ко мне с тайной просьбой сопровождать его в этой поездке. Он не хотел, чтобы знали, что он плохо себя чувствует и боится один отправляться в дальний путь. Конечно, я согласился. Это было зимой, накануне победы под Сталинградом. А у меня даже теплых вещей толком не было. Были ватные брюки, джемпер какой-то и белые парусиновые туфли. Я их мазал ваксой и носил с черными брюками. Хмелев пошел к Москвину, который был в то время директором театра, и тот распорядился меня одеть. Выдали мне из гардероб теплый костюм, пальто, шапку, стеганые бурки. И дали две пары новых калош. Я спрашиваю: «А две пары зачем?» — «А ты пойди на рынок, продай, и у тебя будет тысяча рублей на дорогу». Поездка была трудная. Несколько пересадок, долгий и утомительный путь — ехать надо было две недели или дней десять. Немирович жил в гостинице «Москва» рядом с Театром Руставели. Несколько дней мы пробыли в Тбилиси. А в последний день перед отъездом Хмелев взял меня с собой к Владимиру Ивановичу. Тогда мне казалось, что Немирович глубокий старик.

А ему было лет столько, сколько мне сейчас. Я совершенно обалдел, когда его увидел. Элегантно одетый, надушенный, с холеной бородой, прямой он же носил корсет. Я не смел поднять глаза, поэтому хорошо запомнил его белые гамаши. Он меня встретил и стал снимать с меня пальто. Я смутился, но он сказал: «Константин Сергеевич всегда подавал и помогал снять гостям пальто». Пожимает мне руку:

«Владимир Иванович Немирович-Данченко. А вы?» Я говорю: «Матвей». — «А отчество?» — «Абрамович». — «Матвей Абрамович Ошеровский?» — «Да». — «Ну, Матвей Абрамович, расскажите о себе». Я рассказал, что учусь в ГИТИСе. Так мы поговорили минуты три-четыре. Потом меня в другой комнате поили чаем, а они остались говорить о своих делах. И когда я уходил, он опять подает мне мою телогрейку я уже не сопротивлялся: «Ну, до встречи в Москве, Матвей…» Я подсказываю: «Абрамович…» Он показывает — не надо: «Матвей Абрамович Ошеровский». И мы уехали. И вот однажды в театре я обставляю репетицию в фойе — «Последние дни» Булгакова. Вдруг Федор Михальский — он был главным администратором, а потом заместителем директора театра — мне говорит: «Уходи, Матюша, приехал Владимир Иванович». nemirovichА я спрятался за ширму, думаю: я имею право быть. Там висел портрет молодого Немировича и стоял его бронзовый бюст (он и сейчас есть) и кресло. Потом, когда Владимир Иванович пришел и сел в кресло, получилось сразу три Немировича. Но он что-то запаздывал, и я вышел в коридор. Света не было, было холодно в театре. Вдруг смотрю идет Владимир Иванович со свитой. Я прижался к стене и робко говорю: «Здравствуйте, Владимир Иванович». Он подходит: «Здравствуйте, Матвей…» Я говорю: «Абра…» Он машет головой — не надо: «Абрамович… Ошарский?» Я говорю: «Ошеровский». Он обрадовался! Хотя я и тогда понимал, что он обрадовался не мне, а тому, что у него сохранилась хорошая память. А я был счастлив настолько, что был готов перенести Художественный театр на другую сторону Камергерского! После той поездки в Тбилиси я попросил Хмелева подписать мне фотографию. Я снимал его в роли Каренина и принес ему несколько на выбор. Он выбрал эту и подписал: «Матвею Абрамовичу Ошеровскому на добрую хорошую память о нашей совместной работе в Саратове. С благодарными воспоминаниями».

А как Хмелев играл Каренина! Он всегда первым приходил на спектакль. В своей гримуборной он раздевался догола и облачался в костюм это был целый процесс. Ему подавали белье — дворянское, тонкое. Он надевал это белье, надевал новые носки, костюм, ленту он уже был Каренин. Его камердинера в спектакле играл артист Гузеев. И вот они выпроваживали всех костюмеров, и Гузеев его одевал. Он подавал ему накидку, треуголку, перчатки, завязывал шарф. Хмелев подставлял ногу, и Гузеев ему на туфли надевал боты. Подавал палку. Потом Хмелев медленно спускался по лестнице со второго этажа и проходил сзади за кулисами. А в это время шла сцена «Падение», когда Вронский приходил к Анне и случалось грехопадение. За кулисами стояло трюмо и вешалка. Когда Хмелев туда подходил, Гузеев был уже там и теперь его раздевал. Снимал накидку, боты, перчатки. Хмелев причесывался и вдруг в глаза ему бросалась шинель и шпага Вронского. Все это за кулисами! И он врывался в комнату к Анне — на сцену. И шла знаменитая сцена: «Я просил вас не принимать любовника у меня в доме!» Вот это был Хмелев. Кто сейчас так играет?

  • Facebook
  • VKontakte
  • Twitter
  • LinkedIn
  • Blogger
  • Google Plus

Теги: , , , , ,

Трекбэк с Вашего сайта.

Оставить комментарий