Учитель и друг

Исполнилось 97 лет со дня рождения известного театрального режиссера, актёра,профессора ГИТИс, Народного артиста России и Украины…

М.А.Ошеровский

М.А.Ошеровский

 Матвей ОШЕРОВСКИЙ: «Неужели все это было со мной?..»

Страстной бульвар, 10 3-63/2003

Матвей Абрамович Ошеровский — известный режиссер музыкального театра и педагог. Узнав о том, что у него хранятся уникальные фотографии легендарных артистов МХАТа, сделанные им самим в военные годы, мы уговорили его поделиться этими снимками с нашими читателями и рассказать историю каждого из них. Все фотографии публикуются впервые.

 

Матвей Ошеровский в нижнем ряду в центре

Осенью 1941 года фашистские войска подошли к Москве и остановились в районе Химок. 1618 октября были самыми критическими днями. Московскому Художественному театру был предоставлен многовагонный состав, чтобы вывезти его коллектив в тыл, в Саратов. Для студентов и педагогов ГИТИса в этом составе выделили два или три вагона. Так я, недавний абитуриент ГИТИса, оказался рядом с прославленными мастерами Художественного театра. В Саратове МХАТу нужно было начинать новую жизнь в здании Детского театра на улице Вольского, 83. Студенты поступили на работу в театр: были столярами, грузчиками, костюмерами, бутафорами… На этой фотографии — студенты, рабочие сцены вместе с руководителями художественно-постановочной частью Готтихом, Лопатиным, Горюновым, Юркиным и Калининым. Некоторые из них тогда отрастили бороды и дали обет сбрить их только в день победы. В Саратове мы прежде всего сшили уменьшенную копию занавеса с чайкой, изготовили обтянутые синим бархатом ширмы для «Анны Карениной» и березы для «Трех сестер». А дальше делали все, что было нужно в театре: мы были верными поклонниками звездных артистов и всего МХАТа. Иногда даже выходили на сцену: в одном из эпизодов спектакля «Кремлевские куранты», который восстанавливала М.О.Кнебель, мы маршировали в строю красноармейцев и во все горло пели: «Смело, товарищи, в ногу!..» Я был старшим рабочим сцены правой стороны. Именно с правой стороны были веревки, которыми открывался и закрывался занавес. Во МХАТе это был «пост №1»: во время спектакля ни одного рабочего на сцене не должно было быть, и только я все время стоял на занавесе, чтобы быстро его закрыть, если что-нибудь случится. У каждого спектакля, акта и картины была специальная партитура, установленная режиссерами, — их пришлось выучить наизусть. Моим «начальником» был Василий Васильевич Глебов, ассистент, ведущий спектакль, удивительный был человек. Он учил меня правильно открывать и закрывать занавес. Это была целая наука. Скажем, спектакль «Три сестры», сцена пожара. Набат. Глебов мне объяснял: «Занавес должен открываться сначала медленно-медленно, потом быстрее, быстрее — и распахни». Он шел, садился в зал, и мы это отрабатывали.

Потом — поклоны. Тогда ведь в протоколе фиксировали: занавес открывался двенадцать раз, овация продолжалась сколько-то. «И вот, — объяснял Глебов, — когда ты уже чувствуешь, что аплодисменты заканчиваются и занавес открывать не надо, ты пройди вдоль занавеса и слегка пошевели его рукой, чтобы зрители видели: артисты еще не разошлись. И опять начнутся аплодисменты». У Глебова был старенький фотоаппарат «ФЭД», с которым он никогда не расставался. Иногда он давал его и мне, и я тоже снимал, снимал… Потом Глебов где-то проявлял пленку и печатал. Благодаря ему я владею настоящим богатством фотографиями артистов МХАТа, некоторые из которых с памятными надписями.

 

И.М.МОСКВИН

Москвин

Москвин — Царь Федор

 

 

На одном из спектаклей «Царь Федор Иоаннович» в антракте я набрался смелости и попросил у Ивана Михайловича Москвина сфотографировать его в костюме и гриме Царя Федора. Он согласился: «Тем более что я, наверно, играю последние спектакли», ему было почти 60 лет. Он встал к стене и совершенно преобразился. Я снял один кадр и хотел уйти, но Москвин меня остановил: «А если я снимусь так?» — и принял новую позу. — «А теперь так?» — И я с радостью сфотографировал его несколько раз. Мне эти снимки очень дороги. Ведь я видел Москвина в роли Федора, а с этого начинался МХАТ!

 

 

 

А.К.ТАРАСОВА

Adobe Photoshop PDF

А.Тарасова

Поскольку в Саратове учебного процесса не было, со всеми вопросами я часто обращался к Алле Константиновне Тарасовой. И она мне, как настоящий педагог, давала первые уроки системы Станиславского, объясняла суть актерской профессии. Однажды на спектакле «Три сестры» я стоял на своем посту у занавеса, буквально на расстоянии вытянутой руки от актеров. Шла сцена «Пожар». Алла Константиновна в роли Маши лежала на диване и ожидала «позывные» Вершинина «трам-там», чтобы ответить своим «трам там». Я, держась за веревку занавеса, зачарованно смотрел на сцену. И вдруг зевнул — сказалась усталость. И тут же услышал шепот Аллы Константиновны: «Матюша… Спокойной ночи…» Я был поражен: как же так? Она же в образе! Значит, никакого образа нет, и актеры притворяются? Я был ужасно разочарован.

А эта фотография сделана на одном из творческих вечеров МХАТа в Саратовской Консерватории. Костюмы в Саратов приехали не сразу, и артисты выступали в своих. «Дни Турбиных» тогда были под запретом, но в концертах играли сцены из спектакля. Алла Константиновна с Массальским играли сцену Елены с Шервинским. Елена мыла посуду. Шервинский за ней ухаживал и говорил: «Вы такая женщина… Ваш муж вас бросил, он негодяй… а я вас буду любить, на руках носить…» Это тогда сексом не называлось, но они так играли, и он так ее хотел, что я сходил с ума. Она говорила: «Да что вы, не целуйте мне руки, я же мою посуду…» Он доводил ее до белого каления устоять было невозможно. И она падала к нему в объятья: «А ах… Да пропади все пропадом!..» Что со мной было! Их поцелуй я не забуду никогда. Я, тогда безусый мальчишка, умирал от зависти к Массальскому.

Однажды я рассказал Алле Константиновне об этих своих ощущениях и попросил подписать фотографию. Она написала: «Милому Матвею Ошеровскому. В память нашей работы вместе в Саратове. Сейчас мы встречаемся с вами за кулисами, желаю вам работать с нами на сцене. Народная артистка СССР Тарасова».

Я спросил: «Зачем вы написали «народная»? Все это и так знают». Но Алла Константиновна вздохнула: «Как скоро об этом забудут…»

 

Adobe Photoshop PDF

 

А.К.ТАРАСОВА и И.М.МОСКВИН

 

Эту фотографию я сделал тогда же, на концерте. В то саратовское время Москвин и Тарасова были вместе и, судя по снимку, счастливы… А спустя много лет я показал Алле Константиновне эту фотографию. Они, тогда как раз расходились с Иваном Михайловичем, и она меня умоляла: «Отдайте, я порву!» Когда Москвин умер и была панихида, я сидел в бельэтаже. И вдруг услышал, как сзади кто-то всхлипывает. Обернулся — стоит Алла Константиновна с громадным букетом красных цветов. Идут похороны, все стоят вокруг гроба, а она туда не пошла: «Матюша, пойдите положите цветы на грудь Ивану Михайловичу». Когда я вернулся, она меня поцеловала, разрыдалась и ушла.

Как говорили сами мхатовцы, в Саратове у них был новый период творчества. Война, тревога за родных и близких, оставшихся в Москве или ушедших на фронт, трудности эвакуации освободили их от суеты привычной жизни, и все свои силы артисты направляли на творчество. Каждый спектакль они играли, как последний в их жизни, — талантливо и вдохновенно. А для нас, студентов, это бьиа практическая школа и мастерства, и режиссуры, и просто школа человеческая.

А.Н.ГРИБОВ

На этой фотографии — Грибов в роли Чебутыкина, спектакль «Три сестры». До сих пор я не могу без волнения вспоминать такой эпизод. Ирина спрашивала у Чебутыкина: «Вы любили мою мать?» Он отвечал мгновенно, почти радостно: «Очень!» Ирина (осторожно): «А она вас?» Чебутыкин (после паузы, холодно, зло, враждебно): «Ну, этого я уже не помню…»  И после паузы ерничал: «Тарарабумбия, сижу на тумбе я.…»  а глаза были полны тоской и слезами. Я у него спросил: «Алексей Николаевич, почему вы так меняете интонацию?» И Грибов мне терпеливо объяснял:

«В первом случае я говорю о своем празднике души. Да! Я ее любил! И не делаю из этого секрета. А во втором… Она же была замужем. Как же я мог порочить женщину? Она эту тайну унесла с собой…» Вот такая была школа.

balogurov

В.Белокуров

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

В.В.БЕЛОКУРОВ

Удивительный человек! Чкалов, которого он сыграл, был героем моего поколения. Белокуров дружил со всеми: с коллегами, студентами, «рабочими и крестьянами» и даже случайными знакомыми. Однажды я возвращался домой очень поздно и вдруг у моста, что у Белорусского вокзала, у будки регулировщика увидел, что прямо на асфальте разложена газета, «сервированная» водкой и закуской, а вокруг нее о чем-то горячо спорят Белокуров, Соломон Михоэлс и режиссер МХАТа Платон Лесли. А радом мирно спит напоенный ими милиционер с гербовой фуражкой на животе и с жезлом в руке! И я у них стал пятым!..

Как-то Белокурова возмутил очередной мой легкомысленный поступок — кстати, в его стиле. И он подписал мне свою фотографию так: «Ничто не терпит поверхностного отношения. Помни!»

livanov

 

 

 

 

 

Б.Н.ЛИВАНОВ

 

Соленого-Ливанова я боялся и очень жалел, когда он уходил по березовой аллее на дуэль с Тузенбахом. А когда он снимал дрожащей рукой фуражку, я сентиментально плакал.

Ливанов придумал для Соленого хромающую походку. Однажды мы курили в антракте в театральном дворике, и к нам подошел хромающий Борис Николаевич. И я у него спросил: «Вы подкладываете в сапог пробку, чтобы все время хромать?» Ливанов возмутился: «Что?! Какой каблук?! А ну иди сюда, снимай сапог!» Я стал снимать с него сапог. — «Наоборот! Задом повернись!» — Я повернулся спиной, и он мне как дал под зад! Я отлетел вместе с сапогом.  «Ну, где пробка? Я за день до спектакля хожу, как Соленый! Все домашние от меня прячутся!» Потом я сфотографировал его в роли Соленого, и он мне подписал: «Матвею Ошеровскому на память о Соленом (Три Сестры)»

 

Н.П.ХМЕЛЕВ

 

xmelevКак-то Хмелев, который во время пребывания МХАТа в Саратове был его художественным руководителем, собирался ехать в Тбилиси для встречи с Немировичем-Данченко — он в составе «золотого фонда» еще раньше был эвакуирован туда. Как же я удивился, когда Николай Павлович обратился ко мне с тайной просьбой сопровождать его в этой поездке. Он не хотел, чтобы знали, что он плохо себя чувствует и боится один отправляться в дальний путь. Конечно, я согласился. Это было зимой, накануне победы под Сталинградом. А у меня даже теплых вещей толком не было. Были ватные брюки, джемпер какой-то и белые парусиновые туфли. Я их мазал ваксой и носил с черными брюками. Хмелев пошел к Москвину, который был в то время директором театра, и тот распорядился меня одеть. Выдали мне из гардероб теплый костюм, пальто, шапку, стеганые бурки. И дали две пары новых калош. Я спрашиваю: «А две пары зачем?» — «А ты пойди на рынок, продай, и у тебя будет тысяча рублей на дорогу». Поездка была трудная. Несколько пересадок, долгий и утомительный путь — ехать надо было две недели или дней десять. Немирович жил в гостинице «Москва» рядом с Театром Руставели. Несколько дней мы пробыли в Тбилиси. А в последний день перед отъездом Хмелев взял меня с собой к Владимиру Ивановичу. Тогда мне казалось, что Немирович глубокий старик.

А ему было лет столько, сколько мне сейчас. Я совершенно обалдел, когда его увидел. Элегантно одетый, надушенный, с холеной бородой, прямой он же носил корсет. Я не смел поднять глаза, поэтому хорошо запомнил его белые гамаши. Он меня встретил и стал снимать с меня пальто. Я смутился, но он сказал: «Константин Сергеевич всегда подавал и помогал снять гостям пальто». Пожимает мне руку:

«Владимир Иванович Немирович-Данченко. А вы?» Я говорю: «Матвей». — «А отчество?» — «Абрамович». — «Матвей Абрамович Ошеровский?» — «Да». — «Ну, Матвей Абрамович, расскажите о себе». Я рассказал, что учусь в ГИТИСе. Так мы поговорили минуты три-четыре. Потом меня в другой комнате поили чаем, а они остались говорить о своих делах. И когда я уходил, он опять подает мне мою телогрейку я уже не сопротивлялся: «Ну, до встречи в Москве, Матвей…» Я подсказываю: «Абрамович…» Он показывает — не надо: «Матвей Абрамович Ошеровский». И мы уехали. И вот однажды в театре я обставляю репетицию в фойе — «Последние дни» Булгакова. Вдруг Федор Михальский — он был главным администратором, а потом заместителем директора театра — мне говорит: «Уходи, Матюша, приехал Владимир Иванович». nemirovichА я спрятался за ширму, думаю: я имею право быть. Там висел портрет молодого Немировича и стоял его бронзовый бюст (он и сейчас есть) и кресло. Потом, когда Владимир Иванович пришел и сел в кресло, получилось сразу три Немировича. Но он что-то запаздывал, и я вышел в коридор. Света не было, было холодно в театре. Вдруг смотрю идет Владимир Иванович со свитой. Я прижался к стене и робко говорю: «Здравствуйте, Владимир Иванович». Он подходит: «Здравствуйте, Матвей…» Я говорю: «Абра…» Он машет головой — не надо: «Абрамович… Ошарский?» Я говорю: «Ошеровский». Он обрадовался! Хотя я и тогда понимал, что он обрадовался не мне, а тому, что у него сохранилась хорошая память. А я был счастлив настолько, что был готов перенести Художественный театр на другую сторону Камергерского! После той поездки в Тбилиси я попросил Хмелева подписать мне фотографию. Я снимал его в роли Каренина и принес ему несколько на выбор. Он выбрал эту и подписал: «Матвею Абрамовичу Ошеровскому на добрую хорошую память о нашей совместной работе в Саратове. С благодарными воспоминаниями».

А как Хмелев играл Каренина! Он всегда первым приходил на спектакль. В своей гримуборной он раздевался догола и облачался в костюм это был целый процесс. Ему подавали белье — дворянское, тонкое. Он надевал это белье, надевал новые носки, костюм, ленту он уже был Каренин. Его камердинера в спектакле играл артист Гузеев. И вот они выпроваживали всех костюмеров, и Гузеев его одевал. Он подавал ему накидку, треуголку, перчатки, завязывал шарф. Хмелев подставлял ногу, и Гузеев ему на туфли надевал боты. Подавал палку. Потом Хмелев медленно спускался по лестнице со второго этажа и проходил сзади за кулисами. А в это время шла сцена «Падение», когда Вронский приходил к Анне и случалось грехопадение. За кулисами стояло трюмо и вешалка. Когда Хмелев туда подходил, Гузеев был уже там и теперь его раздевал. Снимал накидку, боты, перчатки. Хмелев причесывался и вдруг в глаза ему бросалась шинель и шпага Вронского. Все это за кулисами! И он врывался в комнату к Анне — на сцену. И шла знаменитая сцена: «Я просил вас не принимать любовника у меня в доме!» Вот это был Хмелев. Кто сейчас так играет?

Теги: , , , , ,

Трекбэк с Вашего сайта.

Оставить комментарий

Это интересно?


  • xolstomer-1

    Холстомер. Сын Мужика I - го, правнук Барса I - го, потомок знаменитого Сметанки, ставшего родоначальником орловской рысистой породы. Имел пегую масть и исключительную резвость. В связи с селекцией лошадей по серой масти, был выбракован из племенного состава, кастрирован и продан с завода графа Орлова. Благодаря Шишкину, который в ночь перед кастарцией Холстомера привёл к нему свою кобылу, оставил после себя одного жеребёнка - Старого Атласного - родоначальника собственной линии и предка родоначальников собственных линий: Пройды, Вармика, Барчука, Ветрка и Удалого Кролика. Герой одноименной повести Льва Толстого почти в точности описавшего его жизненный путь.

    Старый и больной мерин Холстомер (это прозвище, имя коня было Мужик первый) рассказывает другим лошадям в табуне свою историю. Он был породистым жеребцом, однако имел дефект породы — пежины (белые пятна). С самого детства из-за окраса Холстомер считался лошадью «второго сорта», хотя был очень быстр. Однажды он влюбился в кобылу; после этого конюхи кастрировали Холстомера, он стал мерином. Его подарили конюшему, позже владелец, испугавшийся того, что его конь был быстрее графского, продал Холстомера барышнику, потом он много раз сменил владельца. Больше всего Холстомер рассказывал об офицере Никите Серпуховском. Холстомер восторженно о нём говорил, хотя именно Серпуховской покалечил коня, загнав его, когда спешил за бросившей того любовницей. Позже Серпуховской появится в гостях у последнего хозяина Холстомера, уже опустившись и промотав своё состояние. Повесть завершается описанием смерти Холстомера и последовавшей много лет спустя смерти Серпуховского. Толстой противопоставляет забитого коновалом в овраге коня, который честно служил своим хозяевам и даже после смерти которого его шкура и мясо кому-то пригодились, и помпезные похороны Серпуховского, который при жизни был всем только в тягость.

    В толстовской «истории лошади» уже с экспозиционных характеристик Холстомер прорисовывается как герой-мыслитель («выражение его было серьезно и задумчиво»), в оттенках эмоциональных восприятий которого запечатлено течение природной, человеческой жизни – как, например, в его проницательных рассуждениях о поведении старика табунщика: «Ведь только и храбриться ему одному, пока его никто не видит». Развитость телесных инстинктов, обуславливающая многомерность чувствования физического мира («моча копыта и щетку ног, всунул храп в воду и стал сосать воду сквозь свои прорванные губы»), сочетается с потаенной внутренней жизнью, мыслительной работой Холстомера, что выражается на уровне авторских портретных и психологических характеристик: «строго терпеливое, глубокомысленное и страдальческое… выраженье лица», «Бог знает, о чем думал старик мерин…».

    xolstomer-2

    Детализация собирательного образа лошадиного мира и места в нем Холстомера в качестве «постороннего», «всегдашнего мученика и шута этой счастливой молодежи» в экспозиционной части произведения делает очевидной укорененность общественного неравенства даже в «лошадиной» среде, рельефно прочерчивает извечные социальные, психофизические антиномии бытия: «Он был стар, они были молоды, он был худ, они были сыты, он был скучен, они были веселы».

  • Slashchov

    Прибыл генерал Слащев. После нашего последнего свидания, он еще более осунулся и обрюзг. Его фантастический костюм, громкий нервный смех и беспорядочный отрывистый разговор производили тягостное впечатление. Я выразил ему восхищение перед выполненной им трудной задачей по удержанию Крыма и высказал уверенность, что под защитой его войск, я буду иметь возможность привести армию в порядок и наладить тыл. Затем я ознакомил его с последними решениями военного совета. Генерал Слащев ответил, что с решением совета он полностью согласен и просил верить, что его части выполнят свой долг. Он имел основание ожидать в ближайшие дни наступления противника. Я вкратце ознакомил его с намечаемой операцией по овладению выходами из Крыма. Затем генерал Слащев затронул вопросы общего характера. Он считал необходимым в ближайшие же дни широко оповестить войска и население о взглядах нового Главнокомандующего на вопросы внутренней и внешней политики.
    Врангель П.Н. Записки. Ноябрь 1920 г.

    Много пролито крови... много тяжких ошибок совершено. Неизмеримо велика моя историческая вина перед рабоче-крестьянской Россией. Это знаю, очень знаю. Понимаю и вижу ясно. Но если в годину тяжких испытаний снова придется рабочему государству вынуть меч, - я клянусь, что пойду в первых рядах и кровью своей докажу, что мои новые мысли и взгляды и вера в победу рабочего класса - не игрушка, а твердое, глубокое убеждение.
    Слащёв Яков Александрович (1885-1929)

    Генерал Слащев, бывший полновластный властитель Крыма, с переходом ставки в Феодосию, оставался во главе своего корпуса. Генерал Шиллинг был отчислен в распоряжение Главнокомандующего. Хороший строевой офицер, генерал Слащев, имея сборные случайные войска, отлично справлялся со своей задачей. С горстью людей, среди общего развала, он отстоял Крым. Однако, полная, вне всякого контроля, самостоятельность, сознание безнаказанности окончательно вскружили ему голову. Неуравновешенный от природы, слабохарактерный, легко поддающийся самой низкопробной лести, плохо разбирающийся в людях, к тому же подверженный болезненному пристрастию к наркотикам и вину, он в атмосфере общего развала окончательно запутался. Не довольствуясь уже ролью строевого начальника, он стремился влиять на общую политическую работу, засыпал ставку всевозможными проектами и предположениями, одно другого сумбурнее, настаивал на смене целого ряда других начальников, требовал привлечения к работе казавшихся ему выдающимися лиц.
    Врангель П.Н. Записки. Ноябрь 1920 г.

    Это был высокий молодой человек с бритым болезненным лицом, редеющими белобрысыми волосами и нервной улыбкой, открывающей ряд не совсем чистых зубов. Он все время как-то странно дергался, сидя, постоянно менял положения, и, стоя, как-то развинченно вихлялся на поджарых ногах. Не знаю, было ли это последствием ранений или потребления кокаина. Костюм у него был удивительный - военный, но как будто собственного изобретения: красные штаны, светло-голубая куртка гусарского покроя. Все ярко и кричаще безвкусно. В его жестикуляции и в интонациях речи чувствовались деланность и позерство.
    Князь В. А. Оболенский 1924 г.


     

    Слащов-вешатель, Слащов-палач: этими черными штемпелями припечатала его имя история... Перед "подвигами" его, видимо, бледнеют зверства Кутепова, Шатилова, да и самого Врангеля - всех сподвижников Слащова по крымской борьбе.

    Дмитрий Фурманов (1891-1926)



  • Герман Юкавский - Хлудов "Бег" М.Булгаков


    Житель Киева, Булгаков, несомненно, обладал знанием основ польской фонетики. Западнославянские языки звучали в семье Булгаковых: по свидетельству сестры писателя, Надежды Афанасьевны Булгаковой, ими владел отец писателя — Афанасий Иванович Булгаков. Фамилия Хлудов, конечно, не имеет никакого отношения к польскому языку. Но в ней слышится явственная, хотя и ложная, «польская нотка»: chlod — «хлуд» — по-польски: холод (в переносном значении — холодность). И здесь вступает в свои права ассоциативность мышления: в «Беге» вокруг Хлудова складывается какая-то своя особая «холодная» атмосфера; не случайно В. В. Гудкова, писавшая о пьесе, обратила внимание на «холод, лёд» и оцепенелую «застылость Хлудова». Это ощущение создаёт и фон, на котором перед зрителем впервые предстаёт Хлудов — промёрзшая железнодорожная станция с оледеневшими окнами, холодным светом голубых электрических фонарей, — и внешний вид генерала: его неестественная бледность, зябкая принуждённость его позы — он сидит «съёжившись», — и варежки у него на руках. Конечно, в Крыму «случился зверский мороз», но Хлудов зябнет не от мороза.
    «Он болен чем-то, этот человек», — пишет Булгаков, имея в виду болезнь не физического порядка. Внутренний озноб героя — это горячечный и одинокий холод его личности, это холодные, во многом рассудочные страсти, которые сжигают его.
    Подчеркнём, что фамилия Хлудов звучит жёстко, как хлопок, как удар кнута. Это тоже важно для характеристики нервозного, бескомпромиссного, решительного человека, у которого поступки неотделимы от мнений и мыслей. Нельзя исключить, что в фамилии Хлудова скрывается отсылка к ещё одному «кающемуся» герою русской литературы — Нехлюдову из романа JI. Н. Толстого «Воскресение». Впрочем, у зрителя 1920-х годов эта фамилия могла вызывать и внелитературные ассоциации.
    Но не один лишь фонетический ракурс важен при объяснении фамилии Хлудова. Здесь мы должны вернуться к вопросу о том, откуда писатель мог взять эту фамилию. Это уже вопрос биографии автора. Для начала обратим внимание на следующий факт: во время написания «Бега» — в августе 1927 года — Булгаков переезжает на новую квартиру, в дом № 35-а по улице Большой Пироговской в Москве.14 Совсем неподалёку, в доме № 19, и доныне размещается клиника детских болезней Московской медицинской академии им. И. М. Сеченова. Но в том-то и дело, что старое её название — детская клиническая больница имени М. А. Хлудова!15 Эта фамилия до революции была широко известна в России, а особенно в Москве: в XIX в. московский купеческий род Хлудовых владел крупными ткацкими фабриками. Купцы Хлудовы были в числе московских меценатов, а самым крупным благотворительным учреждением, созданным ими, и стала Хлудовская больница. Безусловно, Булгакову в любом случае — как врачу — было известно название этой больницы и фамилия купца-мецената.
    Уже в XIX в. появился в связи с этой семьёй термин «хлудовщина». Дочь П. М. Третьякова писала: «Много было самодуров в нашей Белокаменной, но самыми знаменитыми из них, понаслышке, были Мамонтовы и Хлудовы. Даже была специальная терминология: "мамонтовщина” и "хлудовщина”». Более того, писатель Я. В. Абрамов (1858-1906) назвал одну из своих повестей «Хлудовщина».