«ОБРАЗ ХЛУДОВА»

«…Я БОЛЕН, ТОЛЬКО НЕ ЗНАЮ, ЧЕМ»

(образ Хлудова в пьесе М. А. Булгакова «Бег»)

 

Из афиши «Бега» читатель узнает первоначальную информацию о персонажах пьесы. Она может быть лаконичной: «Серафима Владимировна Корзухина, 25 лет, петербургская дама», развернутой — «Григорий Лукьянович Чарнота, 35 лет, запорожец по происхождению, генерал-майор, командующий сводной кавалерийской дивизией в армии генерала Врангеля», или вовсе отсутствовать. Так, представляя Хлудова, автор ограничился фамилией, именем, отчеством и указанием на возраст. Кто он такой, чем занимается, его семейное положение, степень родства тому или иному персонажу — неизвестны. Замечание, что есаул Голован — адъютант Хлудова — позволяет косвенно определить социальный статус героя. Неполнота сведений о Хлудове заставляет задуматься, почему именно его (генерала, командующего фронтом) автор представил столь «скромно».

Не сообщая никакой дополнительной информации о Хлудове, драматург акцентирует его «избранность» и указывает на обособленность и одиночество героя. Не случайно в ремарке при его первом появлении дважды подчеркивается «отгороженность», «отстраненность» от остальных: «Там, отделенный от всех высоким буфетным шкафом, за конторкою, съежившись на высоком табурете, сидит Роман Валерьянович Хлудов».

Пространство Хлудова непроницаемо для других персонажей. В пьесе показано стремление героя изолироваться от окружающих, уйти в свой мир: «забился в уголок купе: ни я никого не обижаю, ни меня никто». Его ментальное пространство характеризуется замкнутостью. Свое существование он сравнивает с попаданием в мешок: «Но ты, ловец! В какую даль проник за мной и вот меня поймал в мешок, как в невод». Другие персонажи также ассоциируют пространство героя с мешками: «Серафима. …Вот и удостоились лицезреть. Дорога и, куда ни хватит глаз человеческий, все мешки да мешки!». «Крапилин. …Но мимо тебя не проскочишь, нет. Сейчас ты человека — цап! В мешок!..».

Но в то же время очевидно, что Хлудов — «центростремительный» персонаж; его личное пространство — центр всех событий, а соответственно, и центр художественного мира пьесы (по крайней мере, первых четырех снов, события которых происходят в Крыму). «Чарнота. Слух такой, ваше преосвященство, что вся армия в Крым идет. К Хлудову под крыло» «Серафима. Из Петербурга бежим. Все бежим, да бежим! Куда? К Хлудову под крыло! Все снится: Хлудов…».

Не отрицая своей популярности, генерал сетует на отсутствие к нему любви, без которой «ничего не сделаешь на войне». Однако в одной из ремарок говорится об исполнительности и влюбленности в него есаула Голована. Это один из примеров двойственности, сопутствующей персонажу. Е. А. Яблоков пишет о резком смысловом и стилистическом контрасте имени и фамилии героя: «Не исключено, что Булгаков вполне осознанно произвел фамилию персонажа от диалектного слова «хлуда», одно из значений которого — хворь, болезнь. При этом имя и отчество героя — Роман Валерьянович — «программируют» латинские («римские») коннотации; отчество Хлудова несет значение «здоровый»: налицо резкий контраст с фамилией — как смысловой, так и стилистический». Наблюдение исследователя над ономастической составляющей выявляет указанное наличие противопоставленных черт в образе Хлудова. Детали внешности генерала (например, наполовину седая голова), также свидетельствуют о феномене двойственности. Булгаков подчеркивает общность курносых, вздернутых носов и «съежившуюся» позу. Далее в этой же ремарке усиливается внимание на внешней двойственности, намекающей на сходство Хлудова с гоголевским Плюшкиным. «На нем солдатская шинель, подпоясан он ремнем по ней не то по-бабьи, не то как помещики подпоясывали шлафрок». Вспомним, каким увидел Чичиков Плюшкина при первой встрече: «Долго он не мог распознать, какого пола была фигура: баба или мужик. Платье на ней было совершенно неопределенное, похожее очень на женский капот, на голове колпак, какой носят деревенские дворовые бабы, только один голос показался ему несколько сиплым для женщины». Присутствующий в ряде эпизодов «Бега» «травестийный» мотив связан с различными героями, в частности, с Чарнотой (в Первом сне вынужден представляться беременной мадам Барабанчиковой), Голубковым («Ходите в мужском платье, ведите себя мужчиной»), Хлудовым. Данный мотив, также отмечающий двойственность персонажей, вероятно, указывает и на зыбкость, неустойчивость их положения.

Безусловно, внешняя «раздвоенность» Хлудова спровоцирована душевной «двойственностью», о наличии которой он сам прямо и говорит: «Что же я, чугунный постамент, к которому приставили двух часовых, или душа моя раздвоилась, и слова я слышу мутно, как сквозь воду, в которую я погружаюсь, как свинец».

Его ментальное пространство дисгармонично. Со всеобщим движением, бегом контрастирует статичность героя. Например, во втором сне, отмеченном произошедшими переломными в его судьбе событиями, он так ни разу и не поднялся с табурета. Но на фоне внешней неподвижности Хлудова все его внутренние процессы происходят молниеносно. «Думает, стареет, поникает» — отмечено в ремарке, включенной в его монолог в последнем сне. Он так и не обретает равновесия, поскольку ни неподвижность (сидение на табурете), ни бег его одинаково не устраивают. Неустойчивый баланс личности поддерживается еще одним этимологическим значением фамилии героя. Слово, от которого оно произошло, наделено не только семантикой «хвори» и «болезни», «хлудом» называют также жердь, коромысло, предназначенное для создания равновесия, возможного только при наличии противовеса. Хлудов, не имея точки опоры, находится в постоянном шатком состоянии дисбаланса, что внешне воплощается, в частности, в его речевом поведении с несогласующимися репликами и трансформацией желаемых диалогов в монологи.

Двоемирие Хлудова поддерживается постоянно повторяющейся в пьесе цифрой два. В силу различных обстоятельств два имени имеют: генерал Чарнота, архиепископ Афри- кан, Серафима Корзухина, Люська Корсакова. Псевдоним, выбранный походной женой Чарноты во французском подданстве — Люси Фрежоль — пример свойственного пьесе двуязычия, а точнее языкового смешения, представленного на разных уровнях в тексте. Двойственность, выраженная также и наличием персонажей-двойников, в хронотопической структуре «Бега» является базовым эстетическим понятием. Пространственная система пьесы, построена таким образом, что можно выделить два «противоположных» топоса, которые условно разделяют саму пьесу и ее события на две равные части. Первая — сны с первого по четвертый, вторая — с пятого по восьмой. Каждый топос включает по два географических локуса (Северная Таврия и Крым, Константинополь и Париж).

Временная архитектоника «Бега» также двупланова. Следует отметить два стиля летоисчисления: старый и новый, как символы «уходящей в небытие» бывшей Российской Империи и неделимой РСФСР. Зафиксированное на оси истории время соседствует со сложноорганизованным, связанным с образом генерала, пространственно-временным континуумом. Герой пребывает в материальной и конечной реальности и одновременно в небытии, которому не свойственны категории времени и пространства.

Имя и портрет Хлудова косвенно указывают на связь этого героя с вечностью: «…волосы у него черные, причесаны на вечный неразрушимый офицерский пробор.». Хлудов, хоть и не единственный, кто в «Беге» имеет часы (часы-браслет носят также и его двойники полковник де Бризар и генерал Чарнота), но именно ему отведена роль распоряжаться продолжительностью земной жизни людей и ставить в ней точку. Продажа часов в последнем сне пьесы символизирует избавление от бремени собственной жизни и выход за временные и пространственные рамки: «Проданы часы. Больше ничего нет и ничто меня не страшит». Теряются темпоральный ориентир и связь с настоящим, так герой окончательно переходит в некое трансцендентное пространство безвременья и безумия. При этом его сниженным двойником становится контуженный в голову маркиз де Бризар, увечье которого пародирует болезнь Хлудова.

Раздвоенность, одиночество и болезнь фокусируются в образе Хлудова. Жизненный кризис и перелом в судьбе позволили исследователям определить его как «порогового» персонажа, находящегося между бытием и небытием, способного одновременно общаться с живыми и мертвыми. Идея «перехода», «границы» между бытием и небытием возникает и за счет того, что в «Беге» представлены не картины из жизни, а сны, и события в этих снах происходят в сумерки — переходной ступени от вечера к ночи.

Лишь седьмой сон заканчивается на рассвете — пограничном состоянии между ночью и утром. Все частные исторические события показаны на фоне эпохальных, тоже отмеченных переходностью. Нестабильность и двоевластие в стране, вызванные революцией, раскол в обществе, ощущение безумия всего происходящего — определяют и формируют образ Хлудова. Герой зависит от времени, одновременно порождающего и уничтожающего его. «Ненавижу за то, что вы со своими французами вовлекли меня во все это. Вы понимаете, как может ненавидеть человек, который знает, что ничего не выйдет, и который должен делать… Ненавижу за то, что вы стали причиною моей болезни!..» . Это дает возможность говорить о том, что Хлудов оказался втянутым в чужое дело: его назначили командующим фронтом, заставили быть военным.

Подобно Хлудову, «втравленному» в военную компанию, вестового Крапилина назначают красноречивым, тоже навязывая ему определенную роль. В афише он значится как «человек, погибший из-за своего красноречия». До разговора с Хлудовым Крапилин никак не проявлял ораторских способностей — его реплики (всего три) отличаются простотой и односложностью. В этой связи стоит отметить, что красноречивым его впервые называет де Бризар, который, как выясняется далее, ненормален. Однако было бы ошибочно утверждать, будто лишь Хлудов и Крапилин выступают в несвойственных для себя амплуа. В «Беге» все значимые персонажи примеряют те или иные маски, играют роли — разница лишь в том, что этой паре героев роли назначены.

Не случайно М. А. Булгаков акцентирует внимание на образе Хлудова, в нем сфокусированы признаки социального хаоса. Пребывая одновременно в нескольких хронотопах, и тем самым соприкасаясь с вечностью, Хлудов олицетворяет «болезненный» и нестабильный мир, а двойственность его образа становится знаком и квинтэссенцией эпохи.

О. А. Казьмина

«…Я БОЛЕН, ТОЛЬКО НЕ ЗНАЮ, ЧЕМ»

(образ Хлудова в пьесе М. А. Булгакова «Бег»)

В центре внимания статьи образ Хлудова — главного героя пьесы М. А. Булгакова «Бег», — который, находясь одновременно в нескольких хронотопах, олицетворяет «болезненный» и нестабильный мир. В статье также исследуется хронотопическая структура пьесы, рассматриваются разные категории пространственно-временных отношений, мифопоэтическая функция пространства и интертекстуальные связи «Бега».

Ключевые слова: хронотоп, двойственность, пространство, время, болезнь, персонажи-двойники.

Теги: , , , , , , , ,

Трекбэк с Вашего сайта.

Оставить комментарий

Это интересно?


  • xolstomer-1

    Холстомер. Сын Мужика I - го, правнук Барса I - го, потомок знаменитого Сметанки, ставшего родоначальником орловской рысистой породы. Имел пегую масть и исключительную резвость. В связи с селекцией лошадей по серой масти, был выбракован из племенного состава, кастрирован и продан с завода графа Орлова. Благодаря Шишкину, который в ночь перед кастарцией Холстомера привёл к нему свою кобылу, оставил после себя одного жеребёнка - Старого Атласного - родоначальника собственной линии и предка родоначальников собственных линий: Пройды, Вармика, Барчука, Ветрка и Удалого Кролика. Герой одноименной повести Льва Толстого почти в точности описавшего его жизненный путь.

    Старый и больной мерин Холстомер (это прозвище, имя коня было Мужик первый) рассказывает другим лошадям в табуне свою историю. Он был породистым жеребцом, однако имел дефект породы — пежины (белые пятна). С самого детства из-за окраса Холстомер считался лошадью «второго сорта», хотя был очень быстр. Однажды он влюбился в кобылу; после этого конюхи кастрировали Холстомера, он стал мерином. Его подарили конюшему, позже владелец, испугавшийся того, что его конь был быстрее графского, продал Холстомера барышнику, потом он много раз сменил владельца. Больше всего Холстомер рассказывал об офицере Никите Серпуховском. Холстомер восторженно о нём говорил, хотя именно Серпуховской покалечил коня, загнав его, когда спешил за бросившей того любовницей. Позже Серпуховской появится в гостях у последнего хозяина Холстомера, уже опустившись и промотав своё состояние. Повесть завершается описанием смерти Холстомера и последовавшей много лет спустя смерти Серпуховского. Толстой противопоставляет забитого коновалом в овраге коня, который честно служил своим хозяевам и даже после смерти которого его шкура и мясо кому-то пригодились, и помпезные похороны Серпуховского, который при жизни был всем только в тягость.

    В толстовской «истории лошади» уже с экспозиционных характеристик Холстомер прорисовывается как герой-мыслитель («выражение его было серьезно и задумчиво»), в оттенках эмоциональных восприятий которого запечатлено течение природной, человеческой жизни – как, например, в его проницательных рассуждениях о поведении старика табунщика: «Ведь только и храбриться ему одному, пока его никто не видит». Развитость телесных инстинктов, обуславливающая многомерность чувствования физического мира («моча копыта и щетку ног, всунул храп в воду и стал сосать воду сквозь свои прорванные губы»), сочетается с потаенной внутренней жизнью, мыслительной работой Холстомера, что выражается на уровне авторских портретных и психологических характеристик: «строго терпеливое, глубокомысленное и страдальческое… выраженье лица», «Бог знает, о чем думал старик мерин…».

    xolstomer-2

    Детализация собирательного образа лошадиного мира и места в нем Холстомера в качестве «постороннего», «всегдашнего мученика и шута этой счастливой молодежи» в экспозиционной части произведения делает очевидной укорененность общественного неравенства даже в «лошадиной» среде, рельефно прочерчивает извечные социальные, психофизические антиномии бытия: «Он был стар, они были молоды, он был худ, они были сыты, он был скучен, они были веселы».

  • Slashchov

    Прибыл генерал Слащев. После нашего последнего свидания, он еще более осунулся и обрюзг. Его фантастический костюм, громкий нервный смех и беспорядочный отрывистый разговор производили тягостное впечатление. Я выразил ему восхищение перед выполненной им трудной задачей по удержанию Крыма и высказал уверенность, что под защитой его войск, я буду иметь возможность привести армию в порядок и наладить тыл. Затем я ознакомил его с последними решениями военного совета. Генерал Слащев ответил, что с решением совета он полностью согласен и просил верить, что его части выполнят свой долг. Он имел основание ожидать в ближайшие дни наступления противника. Я вкратце ознакомил его с намечаемой операцией по овладению выходами из Крыма. Затем генерал Слащев затронул вопросы общего характера. Он считал необходимым в ближайшие же дни широко оповестить войска и население о взглядах нового Главнокомандующего на вопросы внутренней и внешней политики.
    Врангель П.Н. Записки. Ноябрь 1920 г.

    Много пролито крови... много тяжких ошибок совершено. Неизмеримо велика моя историческая вина перед рабоче-крестьянской Россией. Это знаю, очень знаю. Понимаю и вижу ясно. Но если в годину тяжких испытаний снова придется рабочему государству вынуть меч, - я клянусь, что пойду в первых рядах и кровью своей докажу, что мои новые мысли и взгляды и вера в победу рабочего класса - не игрушка, а твердое, глубокое убеждение.
    Слащёв Яков Александрович (1885-1929)

    Генерал Слащев, бывший полновластный властитель Крыма, с переходом ставки в Феодосию, оставался во главе своего корпуса. Генерал Шиллинг был отчислен в распоряжение Главнокомандующего. Хороший строевой офицер, генерал Слащев, имея сборные случайные войска, отлично справлялся со своей задачей. С горстью людей, среди общего развала, он отстоял Крым. Однако, полная, вне всякого контроля, самостоятельность, сознание безнаказанности окончательно вскружили ему голову. Неуравновешенный от природы, слабохарактерный, легко поддающийся самой низкопробной лести, плохо разбирающийся в людях, к тому же подверженный болезненному пристрастию к наркотикам и вину, он в атмосфере общего развала окончательно запутался. Не довольствуясь уже ролью строевого начальника, он стремился влиять на общую политическую работу, засыпал ставку всевозможными проектами и предположениями, одно другого сумбурнее, настаивал на смене целого ряда других начальников, требовал привлечения к работе казавшихся ему выдающимися лиц.
    Врангель П.Н. Записки. Ноябрь 1920 г.

    Это был высокий молодой человек с бритым болезненным лицом, редеющими белобрысыми волосами и нервной улыбкой, открывающей ряд не совсем чистых зубов. Он все время как-то странно дергался, сидя, постоянно менял положения, и, стоя, как-то развинченно вихлялся на поджарых ногах. Не знаю, было ли это последствием ранений или потребления кокаина. Костюм у него был удивительный - военный, но как будто собственного изобретения: красные штаны, светло-голубая куртка гусарского покроя. Все ярко и кричаще безвкусно. В его жестикуляции и в интонациях речи чувствовались деланность и позерство.
    Князь В. А. Оболенский 1924 г.


     

    Слащов-вешатель, Слащов-палач: этими черными штемпелями припечатала его имя история... Перед "подвигами" его, видимо, бледнеют зверства Кутепова, Шатилова, да и самого Врангеля - всех сподвижников Слащова по крымской борьбе.

    Дмитрий Фурманов (1891-1926)



  • Герман Юкавский - Хлудов "Бег" М.Булгаков


    Житель Киева, Булгаков, несомненно, обладал знанием основ польской фонетики. Западнославянские языки звучали в семье Булгаковых: по свидетельству сестры писателя, Надежды Афанасьевны Булгаковой, ими владел отец писателя — Афанасий Иванович Булгаков. Фамилия Хлудов, конечно, не имеет никакого отношения к польскому языку. Но в ней слышится явственная, хотя и ложная, «польская нотка»: chlod — «хлуд» — по-польски: холод (в переносном значении — холодность). И здесь вступает в свои права ассоциативность мышления: в «Беге» вокруг Хлудова складывается какая-то своя особая «холодная» атмосфера; не случайно В. В. Гудкова, писавшая о пьесе, обратила внимание на «холод, лёд» и оцепенелую «застылость Хлудова». Это ощущение создаёт и фон, на котором перед зрителем впервые предстаёт Хлудов — промёрзшая железнодорожная станция с оледеневшими окнами, холодным светом голубых электрических фонарей, — и внешний вид генерала: его неестественная бледность, зябкая принуждённость его позы — он сидит «съёжившись», — и варежки у него на руках. Конечно, в Крыму «случился зверский мороз», но Хлудов зябнет не от мороза.
    «Он болен чем-то, этот человек», — пишет Булгаков, имея в виду болезнь не физического порядка. Внутренний озноб героя — это горячечный и одинокий холод его личности, это холодные, во многом рассудочные страсти, которые сжигают его.
    Подчеркнём, что фамилия Хлудов звучит жёстко, как хлопок, как удар кнута. Это тоже важно для характеристики нервозного, бескомпромиссного, решительного человека, у которого поступки неотделимы от мнений и мыслей. Нельзя исключить, что в фамилии Хлудова скрывается отсылка к ещё одному «кающемуся» герою русской литературы — Нехлюдову из романа JI. Н. Толстого «Воскресение». Впрочем, у зрителя 1920-х годов эта фамилия могла вызывать и внелитературные ассоциации.
    Но не один лишь фонетический ракурс важен при объяснении фамилии Хлудова. Здесь мы должны вернуться к вопросу о том, откуда писатель мог взять эту фамилию. Это уже вопрос биографии автора. Для начала обратим внимание на следующий факт: во время написания «Бега» — в августе 1927 года — Булгаков переезжает на новую квартиру, в дом № 35-а по улице Большой Пироговской в Москве.14 Совсем неподалёку, в доме № 19, и доныне размещается клиника детских болезней Московской медицинской академии им. И. М. Сеченова. Но в том-то и дело, что старое её название — детская клиническая больница имени М. А. Хлудова!15 Эта фамилия до революции была широко известна в России, а особенно в Москве: в XIX в. московский купеческий род Хлудовых владел крупными ткацкими фабриками. Купцы Хлудовы были в числе московских меценатов, а самым крупным благотворительным учреждением, созданным ими, и стала Хлудовская больница. Безусловно, Булгакову в любом случае — как врачу — было известно название этой больницы и фамилия купца-мецената.
    Уже в XIX в. появился в связи с этой семьёй термин «хлудовщина». Дочь П. М. Третьякова писала: «Много было самодуров в нашей Белокаменной, но самыми знаменитыми из них, понаслышке, были Мамонтовы и Хлудовы. Даже была специальная терминология: "мамонтовщина” и "хлудовщина”». Более того, писатель Я. В. Абрамов (1858-1906) назвал одну из своих повестей «Хлудовщина».